смотря где проходить... я как-то много лет назад проходил в центре психологического тестирования пгупс - там жесть была... на несколько часов... одни и те же вопросы под разным соусом и на время.. смухлевать сложно очень

http://www.aliexpress.com

Еще один онлайн магазин Китая. На многие товары есть бесплатная доставка в страны бывшего СССР.

Ассортимент: автозапчасти, одежда, детские товары, компьютеры и периферия, сад-огород, здоровье, побрякушки.

Оплата либо напрямую по арте, либо через систему Escrow. Магазин достаточно надежный.

Хочешь смухливать?))

могу кинь в личку любой протокол разбора

Блин, а отыскание повреждения и последующим разбором также художественным языком можешь описать?

Неувязочка в билете №38 вопрос №1.

в одном случае: 1. Какие устройства не относятся к ...
в другом случае 1. Какие устройства относятся к...

Всегда пожалуйста

Спасибо. Поржал.

думаю реза на три, судя по опыту работы с болгаркой

стойкости абразивного круга на сколько резов хватает? подскажите.

С П А С И Б О ! ! !

Эпоха ! Всё было..............

Это не на асфальте ж..пой сидеть и орать:"Никуда не уйдём".

Скоро из дома выйти не возможно будет все будут знать , куда и зачем пошел человек, бред какой-то.

передаваемые файлы тоже будут храниться в микрософте?

Спасибо!

см. здесь http://scbist.com/blogs/andrei13/457...-ekzamenu.html

Спасибо!!!!

Эпилог

Незадолго до того, как оставить базовый лагерь, мы решили соорудить на плато Гляциологов памятный знак о нашем пребывании.

Знак сколотили из бревен и досок, затащили по леднику на самую высокую точку плато, находившуюся в 300 метрах к юго-западу от лагеря.

На широкой доске красной эмалевой краской написали:

Таймырская гляциологическая экспедиция ААНИИ, май—сентябрь 1967 г. Республика Бырранга, г. Бырранбург


Это мы сделали для наших «гляциологических потомков» — для тех, кто, придя сюда вслед за нами, наткнется на Бырранбург, увидит и эти ледники, и эти горы, и высокое синее небо над ними, а главное продолжит начатое нами. В соответствии с новыми целями исследования будут, конечно, проводиться уже на ином научном уровне, но нашим последователям, вероятно, будет интересно сравнить то, что наблюдали мы в 1967 году, со своими наблюдениями и отметить происшедшие изменения.

Когда осенью с поля возвращается какая-либо экспедиция (географическая, геологическая, палеоботаническая или другая), в ее багаже — ящики с образцами и пробами, предназначенными для разнообразных анализов. Тут образцы горных пород, колонки почво-грунтов, современных и древних геологических отложений, зачастую с отпечатками вымерших животных и растений, а иногда и с сохранившимися остатками их. Рассортированные коллекции отправляют в лаборатории: остатки древнего плавника — на радиоуглеродное определение абсолютного возраста; отпечатки и остатки флоры и фауны — на определение видовой принадлежности, времени и условий произрастания и обитания; образцы и керны горных пород — на изучение минерального состава и других особенностей.

Помимо всего этого, выявляются и анализируются еще и такие компоненты, которые не различимы без микроскопа. И колонки молодых озерных отложений, и образцы древних осадочных пород — все они зачастую набиты спорами и пыльцой растений, скелетиками простейших микроорганизмов, остатками диатомовых водорослей. Весь этот материал, тоже поставляющий для исследователей ценные данные, помогает познать особенности прошлых и современных природных процессов и явлений. Например, по содержанию спор и пыльцы (палинологический анализ) можно судить о растительности той или иной местности в различные отрезки геологического времени. По составу диатомовых водорослей — о былых изменениях температуры и солености вод. Возможности этих аналитических методов обусловлены, во-первых, хорошей сохраняемостью спор и пыльцы в геологических напластованиях, а также тем, что споры и пыльца разных видов растений обладают большими отличиями. Палинологи четко отличают пыльцу и споры одних растений от других. То же относится и к диатомовым водорослям.

Сейчас, котда после окончания работ Таймырской экспедиции Арктического института прошло шесть лет, практически все ее коллекции уже обработаны. Получены радиоуглеродные датировки, сделаны споро-пыльцевые, гидрохимические и другие анализы. В совокупности со всеми другими материалами экспедиционных изысканий они составили основу научных работ Вячеслава Макеева, Бориса Богдашевского и моих, посвященных характеристике режима, современного состояния и эволюции оледенения горного Таймыра, развития его рельефа в геологическом прошлом и в настоящую эпоху. Обрабатывая коллекции и обобщая результаты экспедиции, мы стремились внести посильный вклад в познание природы нашей страны, в решение разрабатываемых ныне научных проблем в области гляциологии, геоморфологии и палеогляциологии.

Повествованием о работе Таймырской экспедиции я хотел показать, что до сих пор, как это ни удивительно, на Земле есть еще очень много уголков, природа которых почти не изучена и где возможны самые настоящие открытия,' хотя век их как будто уже миновал. Мы имели много оснований отнести к их числу и свою работу: ведь в далеких горах Таймыра был обследован новый, почти неизвестный ранее очаг современного оледенения на евразийском континенте и открыто около ста ледников с общей площадью, превышающей площадь полярно-уральского оледенения.

Ледники — самая главная и наиболее интересная достопримечательность природы горного Таймыра.

Весьма возможно, что горноледниковый узел Бырранга — это последний открытый на Земле очаг современного оледенения.

Чтобы выполнить программу научных исследований, участники экспедиции за лето сделали многие сотни разнообразных измерений, прошли около 1500 километров в пеших маршрутах, сопровождавшихся топографическими съемками, нивелированием и геоморфологическим картированием. Только для некоторых наблюдений применялись самопишущие приборы. Об основных наших инструментах — буре, лопате и ледорубе — бырран-буржцы до сих пор хранят не очень теплые воспоминания, считая, что только они отравляли им экспедиционное существование.

Сейчас, когда все уже позади, когда стали забываться все неприятности, связанные с транспортом, пурга, сырость и холод, участники экспедиции вспоминают приключения и работу с теплым чувством, хотя в прошлом многие обстоятельства экспедиционного житья-бытья представлялись некоторым в довольно мрачном свете. Удачлив и счастлив человек — путешественник и исследователь — ему свойственно забывать все неблагоприятное и долго хранить в памяти светлые минуты в былых странствиях. А оправданием всех невзгод всегда будет то, что добыто в наблюдениях и исследованиях, все плоды научных поисков нового и неизвестного.

Литература о Таймыре и об Арктике

Визе В. Ю. Моря Советской Арктики. М.—Л., изд-во Главсевморпути, 1948.

Гаккель Я. Я. За четверть века. М.—JL, изд-во Главсевморпути, 1945.

Гаккель Я. Я. Наука и освоение Арктики. Л., «Мор-* ской транспорт», 1957.

Горбацкий Г. В. Северная полярная область. Л., изд-во ЛГУ, 1964.

Горбацкий Г. В. Физико-географическое районирование Арктики. Ч. 1—2. Л., изд-во ЛГУ, 1967—1970.

Гляциологические исследования в полярных странах. Под ред. Л. С. Говорухи, Ю. А. Кручинина. Л., Гйдрометеоиздат, 1970. (Труды ААНИИ. т. 294).

История открытия и освоения Северного морского пути. Т, 1—4. М.—Л., «Морской транспорт» (т. 1—3), Гидрохметеоиздат (т. 4), 1956, 1959, 1962, 1969.

Константинов Ю. Б. Нас несет к острову Жаннет-* ты. Л., Гидрометеоиздат, 1968.

Лактионов А. Ф. Северный полюс. М., «Морской транспорт», 1960.

Маркин В. А. В стране ледяных куполов. Л., Гидрометеоиздат, 1963.

Маркин В. А. Там, где умирает Гольфстрим. Л., Гидрометеоиздат, 1968.

Проблемы полярной географии. Под ред. М. И. Белова. Л., Гидрометеоиздат, 1968: (Труды ААНИИ. т. 285).

Проблемы физико-географического районирования по-* лярных стран. Под ред. Л. С. Говорухи, Ю. А. Кручинина. Л., Гидрометеоиздат, 1971. (Труды ААНИИ, т. 304).

Советская Арктика. М., «Наука», 1970.

Стефанссон В. Гостеприимная Арктика. Л., Изд. ГУСМП, 1935.

Таймыро-Североземельская область. Л., Гидрометеоиз^ дат, 1970.

Центкевичи А. и Ч. Завоевание Арктики. М., ИЛ, 1956.



Специальные термины, встречающиеся в книге

Адвекция — горизонтальный перенос воздушных масс, обладающих определенными свойствами из одного региона в другой. Обычно сопровождается изменением температуры, влажности и давления — сменой характера погоды.

Актинометрическая стрела — установка, на которой монтируются и закрепляются приборы-регистраторы солнечной радиации.

Берег абразионный — берег, подверженный разрушению, размыву.

Берег аккумулятивный — берег, формирующийся в результате намыва (накопления) обломочного мате-4 риала, пляжевых песков, гальки.

Геоморфология — учение о происхождении, развитии и особенностях разнообразных форм рельефа земной поверхности.

Гляциология — наука о ледниках, о происхождении, развитии, строении, свойствах и деятельности ледников как естественных скоплений (потоков) льда атмосферного происхождения, возникающих на суше.

Гляциоизостазия, гляциоизостатические движения — состояние гидростатического равновесия блоков земной коры, «плавающих» на подкоровом слое и испытывающих вертикальные перемещения («всплытие» либо «притапливание»)' по мере роста или уменьшения ледниковой нагрузки.

Градиентная мачта — мачта, на которой закрепляются на нескольких уровнях метеорологические приборы (термометры, психрометры, анемометры) для исследования вертикальных градиентов основных метеорологических элементов в приземном (при-ледном) слое воздуха.

Депрессия — в геологии и геоморфологии: понижение (впадина) в рельефе земной поверхности. '

Диатомовый анализ — изучение видового состава диатомовых водорослей по остаткам их кремнистых панцирей.

Изотерма — линия одинаковых температур (средних за месяц, сезон, год) на карте;

Камы — холмы ледникового происхождения, сложенные преимущественно песками и образующиеся в краевой части деградирующих ледниковых покровов.


Примером камовых образований являются Токсов-ские высоты под Ленинградом.

Кар — крутосклонная ниша, выработанная в верхней части горного склона выветриванием и ледниковой деятельностью.

Карлинг — пирамидальная остроконечная вершина с карами на склонах.

Керн — цилиндрический столбик (колонка) льда или горной породы, извлекаемый из скважин при колонковом бурении.

Климатический оптимум — отрезок послеледникового времени продолжительностью около 2000 лет, характеризующийся более теплыми по сравнению с современной эпохой климатическими условиями (приурочен к периоду от 6500 до 4500 лет назад).

Лавинный конус — скопление лавинного снега у подножия желоба горного склона, где лавины прекращают движение.

Меандры — излучины речного русла.

Морена — скопления обломочного материала, перемещаемые ледниками или отложенные на поверхности и в теле ледников, а также в приледниковой зоне.

Огивы — полосы на поверхности ледников, образующиеся вследствие неодинакового таяния слоев льда с различной плотностью и структурой.

Огивный рельеф — рельеф ледниковой поверхности, характеризующийся чередованием валов и борозд — продуктов избирательного таяния льда.

Палеогеография — отрасль географии, исследующая вопросы изменений природной обстановки в прошлом в различных регионах земного тпара.

Палеогляциология — раздел гляциологии, изучающий особенности эволюции ледников в минувшие геологические эпохи (также отрасль палеогеографии).

Поляроиднтш столик — установка для изучения кристаллической структуры горных пород (в том числе льда) путем просмотра и фотографирования тонких пластинок (шлифов) породы в поляризованном свете.

Простирание — направление линии пересечения пласта горной породы в геологическом обнажении с горизонтальной плоскостью относительно сторон света.

Предгорный прогиб — прогиб (депрессия), возникающий вдоль складчатой горной системы или отдельного хребта.


Термокарст — образование замкнутых котловин и воронок вследствие оседания почво-трунтов по мере вытаивания подземных .льдов различного происхождения либо вечной мерзлоты. Термокарст формирует термокарстовые формы рельефа.

Тектоника — строение участка земной коры, определяемое совокупностью и взаиморасположением складчатых и глыбовых геологических структур.

Тектоническая структура ледника — совокупность складчатых и разрывных элементов толщи ледниковых напластований.

Фирновая линия — кромка фирнового покрова на поверхности ледника, разделяющая области накопления и расхода льда.

Фирновый бассейн — область питания ледника, где происходит накопление льда путем преобразования твердых атмосферных осадков.

Шельф — подводное продолжение материка, до глубины 200 метров.

Экспозиция — ориентировка географического объекта (ледника, склона горы, борта речной долины, берега) относительно стран света и плоскости горизонта.

На просторах арктической тундры

ГЕОМОРФОЛОГИЧЕСКАЯ ЭПОПЕЯ

В ЛОВУШКЕ

ПО ХРЕБТАМ И ПЕРЕВАЛАМ

Наши мысли часто обращались к ушедшим в поход товарищам из геоморфологического отряда. Как-то у них идут дела, выдержали ли они в^ борьбе с комарами, которые нас, слава богу, милуют. Мы ждали от группы Макеева радиограмм. Послать их они могли, только достигнув полярной станции Остров Андрея.

Наконец пришла первая весть. Геоморфологи сообщали, что 12 августа достигли побережья моря Лаптевых в районе лагуны Нарвалов. Лагуна Нарвалов — приустьевой разлив Клюевки. Здесь наших коллег встретил вельбот полярной станции. Это было большой удачей. В противном случае им пришлось бы шагать дальше по раскисшей тундре, что не могло бы доставить особого удовольствия. Ведь группа за две недели собрала большую и, главное, тяжелую коллекцию образцов горных пород.

За время перехода к морю геоморфологи в долине Клюевки проследили несколько речных террас, в районе горы Приморской обнаружили древние озерные отложения, положение которых связано со второй надпойменной террасой.

Из естественных разрезов террасовых и древнеозерных толщ они отобрали образцы на споропыльцевой, диатомовый и радиоуглеродный анализ. На побережье макеевцы обследовали участки термоабразионных и аккумулятивных берегов, группу молодых термокарстовых озер. Это было немало.

Макеев сообщал, что поход прошел в тяжелых условиях: все две недели шел дождь или падал мокрый снег, что в одной передряге на клюевских порогах утопили часть продовольствия, а обувь за время похода пришла в негодность. Но теперь мы могли быть спокойны за товарищей: они имели возможность пополнить запасы продуктов и продолжать запланированную работу, базируясь на полярной станции.

В планы пришлось внести коррективы. Первоначально предполагалось возвращение группы Макеева в конце августа на базу (с контрольным сроком 30 числа), но мы сочли это нецелесообразным. Было решено, что группа, совершая исследовательские маршруты в долину реки Рыбной (по которой намечался обратный путь), будет возвращаться на станцию. До конца полевого сезона она будет действовать самостоятельно, а затем доберется до ближайшего порта или аэродрома морем на каком-либо гидрографическом судне либо суднё-снабженце, посещающем все полярные станции в августе — сентябре.

Скоро мы узнали о результатах исследований в долине реки Рыбной. По радиосообщениям Макеева, маршрут занял б дней (с 21 по 26 августа). Опять случилась непогода и это было естественно: приближалась зима.

Геоморфологов в маршруте захватила пурга. В 40 километрах от моря (вот неожиданность!) палатку со спящими людьми ночью навестил белый медведь, но все обошлось благополучно, если не считать большой дыры в стенке палатки, простреленной Славой из дробовика. Раненый и испуганный медведь унес ноги. Разбуженные шумом Саня и Валентин в ту ночь почему-то больше спать не ложились.

Обнаженность естественных разрезов в долине Рыбной оказалась скверной. Ребятам удалось заколлектировать разрезы двух террас; в толще одной обнаружились подходящие органические остатки (захороненная моховая дернина) на радиоуглеродный анализ. Закартировали четкие конечные морены и камы.

Узнав обо всем этом, мы поняли, что геоморфологи, по существу, работу завершили. Программа их исследований в основном была выполнена, и группе оставалось, запаковав образцы, дожидаться судна.

У них дело с возвращением домой обстояло просто. Не то было .у нас, на самой макушке таймырских гор.

Хотя возвращение гляциологического отряда было связано со множеством приключений и неприятностей, вытащили своих товарищей домой именно мы. Как это получилось, рассказано далее.
Пришла середина августа. Близился конец полевого сезона, мы намеревались в двадцатых числах начать эвакуацию базового лагеря, пока поверхность ледника свободна от снега и на лед мог приземлиться самолет на колесах. В первой половине августа было мало солнечных дней, чаще выпадал мокрый снег, бушевали метели. Правда, температура держалась на 1—2 градуса выше нуля и снег большей частью стаивал, но начало зимы, чувствовалось, не за горами. Надо было торопиться с завершением работы.

Но зима нас опередила и, предоставив 18 августа один теплый погожий безоблачный день, неожиданно обрушилась на горы и лагерь настоящей холодной метелью. Метель одела скалистые вершины и ледники однообразным белым покровом, толщиной до 50 сантиметров. С 19 августа температура воздуха упала до —10; —12 градусов.

Замерзли ручьи на леднике. Солнце, которое и так ходило довольно низко над горизонтом и практически не грело, надолго скрылось за облаками. Создавалось трудное положение — мы оказались в своеобразной ловушке. Во-первых, после установления на леднике снежного покрова уже нельзя было принять самолет на колесах, а на мысе Челюскин, как было известно по радиосообщениям, продолжалось лето — снега не было и в помине.

Во-вторых, не приходилось рассчитывать на вертолет, который мог сесть у нас только в случае хорошей погоды и при отсутствии опасности обледенения. Последнее не гарантировалось ни самолету, ни вертолету. Как назло, с 19 августа лагерь почти постоянно закрывали сплошные низкие слоисто-кучевые облака. Видимость зачастую уменьшалась до 10—15 метров, а иногда мы с трудом могли разглядеть даже соседнюю палатку. Конечно, при такой погоде исключалась посадка и вертолета, и самолета.

Оставалось два выхода: либо ждать, когда окончится ненастье, которое обещало быть продолжительным и устойчивым (об этом свидетельствовали уже знакомые нам местные признаки и объективные показания барометра), либо пешком идти на север в предгорья Бырран-га, где нас мог встретить самолет или вертолет. Это сулило «прогулку» с большим грузом на расстояние до 100 километров.

То, что мы неожиданно оказались в весьма трудном положении, прекрасно понимали в Ленинграде. Это чувствовалось по участившимся запросам об обстановке.

В одной из радиограмм нас запрашивали о запасах продовольствия и топлива на случай вынужденного «сидения». Наш ответ гласил: «В связи с резким понижением температуры воздуха в августе и установлением постоянного снежного покрова период таяния на леднике закончился в середине месяца. 22 августа закончили выполнение программы гляциологических исследований, сняли итоговые отсчеты на всех реечных профилях, скоростных створах, а также на аблятографе. Завершен цикл температурных наблюдений на горных озерах.

В связи с выполнением программы приступаем к демонтажу актииометрических и других приборов на леднике, а также на метеорологической площадке. Производим упаковку имущества. Поскольку провести эвакуацию базового лагеря с помощью авиации в ближайшее время практически невозможно, считаем целесообразным покинуть его и пешком выйти в предгорья Бырранга либо к побережью залива Фаддея, где нас могло бы принять на борт судно. Запасов продовольствия в лагере на' месяц, топлива — на неделю».

Одновременно мы запросили радиометеорологический центр на мысе Челюскин о предоставлении нам дополнительно двух новых сроков связи в сутки на слу- , чай передачи срочных радиограмм. Радисты-полярники пошли нам навстречу. Впоследствии подтвердилось, что мы поступили очень предусмотрительно. Между базовым лагерем в горах Бырранга и институтом на Фонтанке начались интенсивные радиопереговоры.

«Ленинград, ААНИИ, Трешникову, весьма срочно».

Такими словами начиналось большинство радиограмм, отправленных нами в тот период, когда решалось, что следует предпринять в создавшейся сложной обстановке. Такие же срочные радиограммы поступали из института. Вот одна из них: «Срочно, Челюскин, Бырранга, Говорухе. По метеоусловиям эвакуация самолетом или вертолетом видимо исключается. Рассмотрите возможность выхода к заливу Фаддея или полярной станции Остров Андрея. В первом случае вас возьмет на борт судно Министерства морского флота «Азимут», во втором — «Лаг». С собой взять только t материалы наблюдений и необходимое походное снаряжение, остальное имущество законсервируйте в лагере для вывоза весной. По нашему мнению, более надежен выход к Острову Андрея. Срочно сообщите Ваше решение. Трешников».

По многим причинам нам представлялось целесообразным выходить к заливу Фаддея. Во-первых, этот путь был вдвое короче, а во-вторых, хорошо нам известен по летним походам. Дальнейшие события показали, что директор был прав. Из-за ледовой обстановки, сложившейся в заливе Фаддея, оба судна пройти к берегу не могли. Однако это стало известно нам только 28 августа. За два дня до этого, 26 августа в Ленинград ушла следующая радиограмма:

«Срочно, Ленинград, ААНИИ, Трешникову.

Копия начальнику экспедиции на «Азимут» Белякову. Завтра предполагаем выйти из лагеря в направлении залива Фаддея по долине реки Преградной. Это наиболее оптимальный для нас маршрут, учитывая зимние условия в горах. Пурга утихла в ночь на 26 августа, все приготовления к выходу закончены. Берем палатку, спальные мешки, продовольствие, бензин, материалы наблюдений. К побережью предполагаем выйти в районе устья реки Преградной в восьми километрах восточнее. Продовольствие берем на неделю. Маршрут рассчитываем пройти за 3 дня. Желательно, чтобы «Азимут» подошел к указанному пункту побережья на третий день после нашего выхода из ледового лагеря».

Пока по эфиру циркулировали эти срочные радиограммы, о нашей судьбе забеспокоились соседи. 28 августа нам передали с Диксона: «Срочно сообщите необходимость направить вертолет для вашего спасения. Директор обсерватории Прибыловский».

Нас тронуло это товарищеское участие и одновременно доставило несколько веселых минут. Чтобы успокоить людей, не имевших полного представления об обстановке, пришлось дать радиограмму: «Диксон, При-быловскому. Слава богу нас спасать не надо. Если понадобится вертолет, по-видимомуг будет радиограмма Трешникова. Пока пургуем. Находимся в горах в базовом лагере в готовности к выходу к морю. Благодарим. Приветствуем».

Забеспокоился и Слава Макеев, пребывавший в это время со своей группой на полярной станции Остров Андрея. Он прислал слезную радиограмму с просьбой прихватить с собой в маршрут ни больше ни меньше как керны двух грунтовых колонок, добытых летом из озер, и гербарий горны! растений. Все это должно было весить около 20 килограммов, сверх тех 140—150 килограммов абсолютно (жизненно!) необходимого груза, который мы намеревались взять в поход. Для убедительности он пообещал, что в Ленинграде за это непременно последует соответствующее угощение в ресторане. Мы все кисло усмехнулись по поводу Славиного обращения: ведь Макеев пока еще не представлял себе всех трудностей ситуации. Пришлось разъяснить ему: если взять все то, что он просит, угощение в Ленинграде ставить будет некому. Коллекции вполне могли подождать в лагере до весны.

В эти дни и часы судно «Азимут», на борту которого работала экспедиция нашего института под руководством Леонида Белякова, подходило к заливу Фаддея. Судно получило указание подойти к побережью и взять нашу группу на борт. Но... в Арктике этих «но» бывает много: не только весь залив, но и подходы, к нему оказались забитыми непроходимым для этого небольшого судна льдом.

Наступило 29 августа. Мы все еще сидели в базовом лагере, что называется «на чемоданах». Рюкзаки уложены, все, что оставалось в лагере, собрано и законсервировано. Пришла новая радиограмма: «С выходом к заливу Фаддея воздержитесь ввиду невозможности подхода судна к побережью и вашего снятия. В связи с тяжелой ледовой обстановкой на подходах к заливу Фаддея вам видимо необходимо выходить в направлении полярной станции Остров Андрея по долинам рек Клюевки Харитоновки Географов. Навстречу вам выйдет группа Макеева».

Дальнейшее пребывание в базовом лагере стало бессмысленным: «погоды» по-прежнему не было. За последние дни августа выпало много свежего снега. Его покров на ледниках и в долинах рядом с лагерем стал глубоким и рыхлым.

И вот наступил день, когда по согласованию с институтом мы вышли к далекому морю. Вперед и вниз! Нам предстояло преодолеть до станции Остров Андрея около 160 километров и при этом спуститься вниз почти на 1000 метров. Ну что же, вниз — не вверх!

Наша последняя перед выходом радиограмма:

«Ленинград, ААНИИ, Трешникову.

30 августа вышли в направлении полярной станции Остров Андрея по долине реки Толля, предварительно договорившись с Макеевым о встрече 2 сентября ниже впадения реки Толля в реку Клюевку. Лагерь законсервирован до весны, оставляем научные коллекции, взяли только материалы наблюдений. К месту встречи с группой Макеева возможно выйдем одновременно. На станции планируем быть 5—6 сентября. К моменту выхода все здоровы. Если от нас не будет никаких известий позже контрольного срока — ищите нас по согласованному маршруту».

Последними лагерь покинули я и Боб Богдашевский. Пока ребята возились около палатки, приноравливаясь к тяжеленным рюкзакам, мы суровыми нитками зашивали входные полотнища КАПШей. Выключили газобаллоны, аккумуляторное освещение и^питание радиостанции. Ее мы, конечно, вынуждены были оставить из-за солидного веса. Делом нашей чести было, разумеется, взять с собой материалы наблюдений, содержащиеся в многочисленных дневниках, журналах, фотонегативах и картосхемах.

В палатках оставили полный комфорт: на раскладушках разостлали спальные меховые мешки, на газовую плиту поставили чайник, на столе и в ящиках — консервы, сахар, масло, в бачок соляровой печки-капельницы налили топливо. Приходи, располагайся, живи, работай!

Наконец, взвалив на себя тяжелые рюкзаки, мы двинулись вниз по леднику Толля. Каждый тащил минимум 30 килограммов груза, а я еще решил нести в руке транзисторный радиоприемник «Спидола». Пускай развлекает нас в долгой одиссее к морю Лаптевых! «Интересно, сколько времени займет этот переход?» — прикидывал я в уме, последний раз оглядываясь на палатки лагеря, видневшиеся уже в разрывах облаков.

Когда мы еще собирались, я предупредил всех о необходимости оставить в лагере то, что не явится жизненно важным в походе. Однако уговорить Фарида Урусова расстаться с учебниками, которые он, будучи заочником Ленинградского инженерного мореходного училища, получил в училищной библиотеке и привез в экспе дицию, никак не мог. Он считал своим долгом возвратить их. Всем коллективом мы убеждали его, что оставить учебники извинительно, но он запихал их (весом не менее 7—8 килограммов) в свой и так уже переполненный рюкзак.

Каждый нес по легкому ватинному спальному мешку и личные теплые вещи. Остальной груз (материалы наблюдений, карабин с патронами, палатку, примус, недельный запас продовольствия и бензина, ракетницу с дюжиной ракет) распределили по весу поровну.

Меня все время беспокоило, что это путешествие, которого мы надеялись избежать в случае улучшения погоды, было во многих отношениях необеспеченным: не было подходящей зимней обуви (летом мы износили и кожаные, и резиновые сапоги, и даже валенки), а главное, состав отряда не был подготовлен физически к длительному пешему переходу: в течение всего сезона велись преимущественно стационарные и полустационарные наблюдения в окрестностях базового лагеря. Только мы с Бобом Богдашевским были более или менее в форме, поскольку нам приходилось участвовать летом в большом числе маршрутов.

Уже на спуске с ледника отряд столкнулся а неприятностью: Фарид Урусов поскользнулся и тяжело упал с рюкзаком в снег, скривившись от боли. Под полуметровым слоем рыхлого свежего снега была гладкая поверхность глетчерного льда, отполированного летними моросящими дождями. Не прошло и получаса как Фарид «приложился» еще раз. Его спутники, которые, балансируя с тяжелыми рюкзаками, все-таки удерживались на ногах, каждый раз переживали за него, будто это происходило с ними. И другие тоже падали, но все обводилось благополучно. Хорошо еще, что в этой части ледника не было трещин.

N

Падения не прошли бесследно для Фарида: в следующие дни он уже едва двигался и задерживал всю группу. У него обнаружилась серьезная в нашем положении травма ноги — может быть, вывих, а может быть, и разрыв связок. Груз из рюкзака Урусова (кроме учебников) был разобран остальными «туристами», еще не вошедшими в форму и испытывающими в пути «некоторое недомогание». Кое-кто уже успел натереть ноги.

Мы шли по днищу долины, пересекая изгибы реки Толля, которая еще не промерзла. То один, то другой участник перехода с шумом проваливался вдруг на тонком льду и погружался в воду. Хорошо еще, что верховья горных рек Таймыра в это время года мелководны, поэтому дело ограничивалось только холодными ваннами для ног; но и этого было достаточно, чтобы к вечеру насквозь промерзший человек совершенно выбивался из сил.

В конце дня мы останавливались обычно на высокой пойме, либо на первой надпойменной террасе. В эти дни солнце уже заходило за горизонт, поэтому место для ночлега приходилось выбирать в темноте. Мы радовались, если удавалось найти сухую моховую луговину, свободную от снега. Но чаще всего разбивали палатку на заснеженном речном галечнике: более подходящих мест, как правило, не встречалось. С проклятиями и другими неблагозвучными выражениями растягивали мы на камнях мокрую заледеневшую палатку и заталкивали в нее не менее мокрые спальные мешки.

По выходе из гор нас стала одолевать сырость: ведь мы спустились на 700—800 метров и находились в пределах предгорной равнины, где было гораздо теплее. Изо дня в день сыпал редкий мокрый снежок, таявший на рюкзаках и согбенных под их тяжестью фигурах, начинавших двигаться в сером сумраке промозглого арктического рассвета и останавливавшихся на ночлег в темноте быстро надвигающейся ночи.

На биваке прежде всего быстро разжигали в палатке примус, разогревали консервы, кипятили чай и ужинали, полулежа в спальных мешках. К чаю полагались галеты и сахар, с каждым днем все в меньшем и меньшем количестве: надо было экономить и растягивать продовольствие на случай возможной непредвиденной задержки в пути.

Наша жизнь, смысл нашего существования был в движении. Поэтому, как ни тяжело было на утро извлекать свое усталое тело из спального мешка, приходилось это делать с первыми проблесками рассвета. Утром, после такого же «роскошного» завтрака, свертывался лагерь и мы трогались в путь независимо от погоды. Только однажды пришлось остановиться днем: это было тогда, когда Урусов не мог идти даже с помощью товарищей. На дневке он немного отдохнул, опухоль на голеностопе спала и на следующий день он уже кое-как передвигался. Дневные переходы уменьшились до 10, много 15, километров. В середине каждого дневного перехода мы останавливались на короткий привал. Не расставляя палатку, разжигали где-нибудь под прикрытием скал бензиновый примус и кипятили «чай» (в конце похода это был просто горячий кипяток). На привале консервы не полагались — только галеты и чай. Забегая несколько вперед, скажу, что в последний день на каждого пришлось по одной галете и куску рафинада. Как назло олени и зайцы исчезли, будто сквозь землю провалились. Правда, в горах мы их тоже не видели с середины августа, но питали надежды увидеть их в предгорьях или на приморской равнине. Каждый день мы мечтали о «горячей» встрече с оленем. И это была одна из самых излюбленных тем на отдыхе. На ходу же обычно все молчали. Слышался лишь хруст промороженного галечника под сапогами и тяжелое дыхание людей, заглушаемое какой-нибудь разухабистой абстрактной поп-музыкой, исходящей от «Спидолы».

Другой предпочтительной темой были подсчеты пройденного и оставшегося пути. Поскольку маршрут был известен только мне, а карты не было, то всем приходилось полагаться на мои данные о проделанном за день отрезке. И, признаюсь, я сознательно завышал пройденные расстояния и приуменьшал остаток пути. Дело в том, что кое-кто основательно пал духом: это не мудрено, если - учесть постоянно «промороженно-уста-лое» и полуголодное состояние. Надо было как-то поднимать настроение спутников. В этой ситуации пришлось вспомнить известное высказывание «физиков, которые шутят» по поводу лжи. Они подразделяют ложь на три вида: 1) злостную, или настоящую ложь, 2) ложь во спасение и 3) статистику. И я прибег ко лжи второго рода. В дальнейшем я убедился, что она сыграла свою гуманную роль.

Наконец наступил торжественный день! Урусов как-то неопределенно высказался за то, чтобы выбросить учебники, которые он нес от самого ледника. Просто выбрасывать их было, конечно, глупо, и мы не замедлили развести маленький варварский костер. Он горел недолго, какие-нибудь полчаса, но этого было до- ’ статочно, чтобы в этот день глаза у всех повеселели, а сапоги немного просохли.

На шестой день мы уже основательно выдохлись. Главное — кончалось продовольствие, которого взяли не так уж много. Надежды на охотничий промысел в пути, как я говорил, не оправдались: наверное, из-за усталости мы просто были не очень внимательны и могли не замечать животных на темно-сером однообразном фоне тундры с редкими пятнами снега. Но однажды нам все-таки повезло. Это произошло в самый тяжелый момент перехода. Боб Богдашевский — наш лучший охотник — подстрелил двух зайцев. В тот же вечер они были освежеваны и сварены. Получился королевский бульон и, кроме того, каждому досталось еще по солидному куску мяса. Этот ужин придал нам новые физические и, главное, моральные силы.

В месте впадения реки Толля в Клюевку мы должны были встретиться с группой Макеева. Долина Клюевки здесь резко сужается, делая два крутых изгиба в высоких обрывистых берегах, а ниже устья реки Толля становится шире, отсюда открывается перспектива на уходящую вдаль приморскую равнину. Далеко впереди под пеленой серых облаков было море Лаптевых.

Группу Макеева в назначенном месте мы не обнаружили. Не увидели и следов ее пребывания здесь. Это был район депо № б, заложенного Макеевым и Челышевым в мае с помощью «Аннушки». Запасы продовольствия уже использовал проходивший здесь геоморфологический отряд Макеева. Для него ведь и организовывали это депо. Однако в депо осталось немного сухих дров и канистра с бензином. Воспользовавшись этим богатством, мы прогрелись у костра, просушили одежду, обувь, спальные мешки и палатку. Теперь стало веселее.

На одной из речных террас, недалеко от депо № 4, мы неожиданно обнаружили следы старого лагеря: место установки палатки, кострище, заржавленные траки гусениц вездехода. Это могла быть стоянка только изыскателей, по-видимому, группы, в которой работал Сергей Сергеевич Зверлов, прошедший здесь. 15 лет назад.

Итак, группу Макеева мы не нашли. Как потом выяснилось, он ожидал нас в нескольких километрах к северу. После ряда сюрпризов это было некоторым разочарованием, потому что мы рассчитывали на него, как на знатока здешних мест. Но делать нечего — надо двигаться, ведь приближался контрольный срок. Мы -должны были через несколько дней выйти к полярной станции Остров Андрея. Шансов на то, что так и будет, оставалось мало: время потеряно на одной дневке, да и средняя суточная скорость передвижения была ниже, чем предполагалось. Хорошо еще, что Фарид вообще как-то передвигался!

День за днем мы упорно двигались вперед. По-прежнему временами мел поземок, клочьями над заснеженной тундрой висел туман. Но вот остался позади водораздел между средним течением Клюевки и верховьями Харитоновки — левого притока реки Географов.

В одну из ночей, когда до моря оставалось примерно километров 50, меня начал тревожить какой-то неясный гул. Он настойчиво появлялся в отдельные моменты.

Я подумал, что это звуковые галлюцинации, возникающие, может быть, от недоедания и общей усталости.

А может быть, я простудился? Но гул слышал и Урусов, который из-за боли в ноге спал урывками. Нам и в голову не пришло тогда, что нас ищет самолет.

Ведь контрольный срок выхода к морю истекал через несколько дней. А между тем было именно так: нас искали и начали искать ранее истечения контрольного срока. Об этом мы узнали позже.

Весь следующий день мы шли по пойменной террасе реки Географов. До полярной станции Остров Андрея оставалось еще двое-трое суток нашего нескорого хода. Вот тут мои спутники наконец уличили меня в фальсификации сведений о пройденном расстоянии.

Я думаю, что кое-кто догадывался об этом и раньше, но молчал. Ведь если сложить все километры, «подсчитанные» мной, то мы давно должны были быть не только на Острове Андрея, а даже на мысе Челюскин. Сейчас я оказался в положении некоего районного очковтирателя, ежегодно докладывавшего в вышестоящие инстанции о том, что весенний сев начинается на несколько дней раньше, чем в прошлом году, так что в конце концов наступает год, когда этот сев должен происходить в январе или даже в декабре предыдущего.

Но цель была близка, и ребята на меня не обиделись. Все уже чувствовали в воздухе запах моря, которое было не далее чем в 25—30 километрах.

После краткой остановки в середине дня, когда мы согрелись кипятком с сахаром, многие вдруг завертели головами, явно прислушиваясь к чему-то. Опять этот гул, но очень уж отчетливый и знакомый. Сомнений не было —- слышался шум винтомоторного самолета. И вдруг вдали, в створе долины реки Географов, появилась маленькая черная точка, которая наподобие мошки кружила невысоко над горизонтом. Необыкновенное волнение охватило всех: мы сбросили рюкзаки и достали ракетницу.

В воздух взлетели одна за другой две ракеты, хотя трудно было предположить, что днем на таком большом расстоянии их увидят.

«Немного выдержки, парни! Надо разглядеть, куда самолет направляется. Если на нас — подождем, хуже, если в сторону или к морю». Приглядевшись, мы ясно увидели, что самолет приближается. Тогда мы стали пускать ракеты наверняка. Бреющим полетом прямо на нас, вдоль широкой долины, стремительно надвигался самолет. Трижды мигнули на efo плоскостях мощные фары: «Вас вижу».

Потом мы узнали, что это было в 27 километрах от полярной станции Остров Андрея и примерно в 20 кило: метрах йо прямой от побережья моря Лаптевых. Сдерживая радость, все следили за машиной. Самолет ЛИ-2 прошел в 10—15 метрах над нами и, приветствуя нас, покадал крыльями. До сих пор, хотя прошло много лет, в памяти сохранился его бортовой номер: 04205.

Нам надо было договориться. Без радио. Инициатива в этом деле могла исходить только от экипажа самолета. ЛИ-2 сделал заход, и с него сбросили вымпел. Подобрав его, мы прочли записку: «...Если нужна медицинская помощь, сядьте все на снег».

Мы не замедлили это сделать (и Урусов — первый), и нас поняли.. Самолет все время делал над нами круги, видимо, привязываясь к местности и определяя местонахождение.

Вдруг машина опять на бреющем полете пошла на нас. Из открытой двери в фюзеляже вывалился мешок, чуть ли не на наши головы. Второй заход — и еще один мешок, а затем вымпел с запиской. В записке было: «Парни, привет! С этого места не уходите!»

Вряд ли стоит говорить о той гамме чувств, которые испытывали мы все в это время. Мы поняли главное: помощь рядом, все окончится благополучно.

В мешках мы обнаружили несколько буханок теплого белого хлеба, мясные и рыбные консервы, сахар, масло и несколько пачек чая. Между буханками лежала медицинская резиновая грелка. Это нас озадачило. Отвинтив пробку, выяснили, что в грелке спирт.

Восторгу не было предела. Главное, не надо было сегодня идти. Быстро расставили палатку, расстелили мешки, разожгли примус и решили жечь его, не жалея бензина. Закатили раскошный ужин с возлиянием спирта. Он был теплый из-за соседства грелки с хлебом и, кроме того, имел отвратительный привкус резины. Возбужденные событиями, мы совсем не испытывали необходимости в доппинге — хотелось согреться или просто символически отметить памятный для нас день. В этом возбуждении мы даже как-то не догадались охладить грелку с «горючим» в реке, погромыхивавшей на перекатах галькой и отдельными льдинами.

А в палатке было сравнительно тепло и сухо. Жужжал примус, и мы согревались чаем, дружно работая челюстями. Пришлось напомнить кое-кому, что невоздержанность в пище после недоедания может привести к нежелательным последствиям. Это предупреждение возымело действие, и пыл чревоугодничества несколько умерился.

Скоро в палатке все затихло, включая примус.

Так завершился этот день.

Ночь была холодной и ветреной. Беспокойная дремота овладела всеми. Только под утро сон стал крепче, и мы проспали приближение вертолета, знавшего лишь наши координаты: на равнинных пространствах тундры никаких ориентиров не было, кроме многочисленных изгибов речного русла.

В сером утреннем сумраке вертолет обнаружил палатку не сразу, хотя шел на высоте нескольких метров над поверхностью земли. Это был МИ-4. Экипаж помог нам собрать лагерь, свернуть палатку. Фарида в вертолет внесли на руках. Пока наше положение было серьезным, он крепился и кое-как шел, но после встречи с самолетом имел полное право морально размагнититься; может быть, поэтому нога у него болела более обыкновенного.

Мы были на борту вертолета, значит, на пути к дому. Все испытания позади. А как ’же наши геоморфологи?

Ведь они до сих пор сидят, наверное, на станции в ожидании судна.

Так и есть. Мы выяснили это по радио после взлета. Попросили командира залететь на полярную станцию Остров Андрея, хотя он намеревался сразу идти на мыс Челюскин.

Полярная станция Остров Андрея находилась всего в 27 километрах. Мы сразу увидели ее в иллюминатор, как только подлетели к берегу моря.

Через 20 минут мы уже обнимались * с макеевцами, бородатыми и мужественными, хлопали друг друга по плечу и неопределенно спрашивали: «Ну как?». Мы были тоже не менее бородатыми, но гораздо менее мужественными, и даже от похлопывания по плечу нас покачивало.

Сборы были недолги. Попрощавшись с сотрудниками станции, начальник которой, Николай Летуновский, немало помог нашей экспедиции, все взгромоздились в вертолет. Наш путь лежал на мыс Челюскин!

Дальше уже все неинтересно. Через 2 часа мы были на мысе Челюскин, а затем, после завтрака, вылетели на Диксон на ЛИ-2. В полете познакомились с экипажем, командиром которого был Векслер. Летчики с интересом разглядывали наши бородатые лица, расспрашивали, что и как. Мы рассказывали о нашей эпопее кто как умел и представлял себе ее. Многое причем в этих рассказах выглядело даже героически, хотя в переходе (мы это знали) кое у кого были моменты «слабины». Сейчас же на борту самолета все глядели молодцами.

Но все-таки это были уже другие люди: они, как Смок Белью, прочувствовали запах и попробовали вкус «медвежьего мяса».

Несколько часов полета — и вот наконец остров Диксон! Начальный пункт нашей экспедиции — столица западного сектора Советской Арктики, как его называют старые полярники. На Диксоне мы переночевали и привели себя в более или менее божеский вид, вымывшись в отличной бане аэропорта.

На следующий день вылетели в Москву, через Амдерму. В тот же день к вечеру мы были в столице, а назавтра — в Ленинграде, в объятиях коллег по работе, родных, знакомых. Таймырская экспедиция вернулась домой!

Новые названия на старой карте

ЛЕДНИКИ ОТСТУПАЮТ

КОЕ-ЧТО ОБ АРКТИДЕ ИЛИ В ПОИСКАХ ЗАТОНУВШЕЙ ЗЕМЛИ

НЕМНОГО ЛЕГКОГО ЧТЕНИЯ

В нашей энциклопедии говорится: «В центре Бырранга обнаружены огромные запасы глетчерного льда. По подсчетам специалистов, они составляют не менее 1500—2000 миллионов тонн».

Эту ориентировочную цифру мы получили, когда уже могли судить о масштабах местного оледенения.

Многочисленные измерения снегонакопления и таяния дали возмож ность к концу сезона оценить годовой бюджет таймырских ледников. Иными словами, выявить, что преобладает в течение гляциологического года: аккумуляция или таяние, и насколько они разнятся между собой.

Приходная часть (ежегодное накопление), по данным снегомерных съемок и измерений в шурфах, оказалась равной примерно 50 сантиметрам льда. В то же время расходная часть (таяние) составила, по реечным измерениям и по записям аблятографа, около 120—130 сантиметров. Получалось, что ежегодно на ледниках Таймыра стаивает в среднем слой льда примерно 70—80 сантиметров. Самые большие ледники теряют в общем каждый год до 15 миллионов тонн льда, то есть примерно 7юо долю своей массы.

Ежегодная убыль Vioo части массы — это довольно много. Лет через сто, сохранись нынешние климатические условия, таймырские ледники исчезнут совершенно. Правда, в последние годы в соответствии с тенденцией к некоторому похолоданию, во многих горных районах отмечено замедление отступания, стационирование и даже рост ледников.

Сальдо бюджета ледникового вещества с таким большим дефицитом наводило на мысль о молодости таймырских ледников (конечно, в геологическом смысле). Складывалось впечатление, что оледенение гор Бырранга образовалось всего несколько тысячелетий назад, в одну из известных эпох похолодания послеледникового времени, то есть уже после деградации и отступания материковых ледниковых щитов четвертичного периода.

Еще одно важное обстоятельство удалось обнаружить при изучении тектонической структуры ледников. Когда в конце июня мы с Вячеславом Макеевым обследовали ледник Северный и морены в долине, то обратили внимание на его ярусное строение. Четко различались две толщи: нижняя, частично наполненная мореной, мощностью около 10—15 метров, и верхняя — светло-зеленый слоистый лед, более молодой по возрасту. Вблизи контакта этих двух структурных ярусов слои льда выходили на поверхность под углом 60 градусов с падением внутрь ледника. Обращал на себя внимание четкий контакт верхней толщи с нижней, сложенной льдом более темного голубоватого оттенка и с плохо выраженной слоистостью. Ниже контакта поверхность ледника покрыта плащом вытаивающей из нижней толщи внутренней морены. Любопытно, что давление пузырьков воздуха в обеих толщах льда намного различалось.

Пузырьки из нижней толщи довольно явственно «взрывались», как бы стреляли, при протаивании стенки выколотого образца льда.

Сопоставив все это, можно было прийти к заключению, что здесь мы столкнулись с ледниковыми толщами двух возрастных генераций. Образование верхней толщи естественно было отнести к одному из сравнительно холодных этапов послеледниковой эпохи, каким был, например, так называемый «малый ледниковый период», наступивший вслед за известным послеледниковым потеплением, носящим название климатического оптимума. Все эти события имеют возраст всего несколько тысяч лет. Нижняя толща относилась к позднему ледни-ковью.

В итоге мы пришли к выводу, что, по-видимому, именно в малом ледниковом периоде депрессия снеговой границы создала условия для развития таймырского оледенения на основе ледниковых образований, оставшихся с времен позднего ледниковья. Нижняя мореносодержащая толща — это след тех остаточных ледников, которые пережили и климатический оптимум. Их, видимо, было немного, поскольку большинство местных ледников в то время стаивало совершенно.

Выявление двух ярусов в строении языка ледника Северного было наиболее существенным результатом изучения его тектонической структуры. Мы с Макеевым вспомнили, что подобные «комплексные ледники» обнаружены еще в одном месте, далеко от гор Бырранга. Их видел на небольшом арктическом острове Генриетты в архипелаге Де-Лонга профессор Шумский.

Когда прояснилась картина современного оледенения Бырранга, мы стали больше обращать внимание на все, что говорило о его былом развитии. В течение лета на склонах гор появлялись все чаще и чаще следы прежнего более широкого распространения ледников. Одни признаки обнаруживались по мере уменьшения снежного покрова: местами остатки снега лишь рельефнее и отчетливее подчеркивали полуразрушенные ледниковые формы, другие стали видны после полного стаива-ния снежников. Полоски снега хорошо выделили плечи трогов, примазки береговых морен и части их гребней, прислоненных к современным осыпным склонам. На дне долин стала различаться основная морена, элементы конечных морен, размытых реками, но местами хорошо сохранившихся.

Конечные морены особенно хорошо сохранились в верховьях реки Толля, до поворота ее долины на север. Но, конечно, классический комплекс конечных морен был на правом борту долины реки Ледниковой, где в глубоком выработанном каре залегал ледник Эталон. В полкилометре от его современного конца располагалось несколько гряд конечной морены, отмечавших последовательное положение кромки отступавшего ледника. Морены были настолько свежими, что на них не успели поселиться ни мхи, ни лишайники.

Только на самом старом моренном валу, наиболее удаленном от ледника, кое-где зацепились стебельки камнеломок и дерновинки мхов, а на валунах зеленели и желтели пятна накипных лишайников.

Уже по возвращении «с поля», когда началась обработка материалов, морены ледника Эталон были отнесены нами к так называемой стадии ферыау (этапу планетарного наступания ледников), завершившейся в середине прошлого века. Это заключение можно было сделать только в предположительном порядке, исходя из общей гляциогеоморфологической обстановки района и из соотношения морен с другими элементами рельефа, поскольку органических остатков либо других свидетельств возраста здесь найдено не было.

Одной из интересных, но пока весьма дискуссионных научных гипотез, касающихся в какой-то мере и палеогеографии Таймырского полуострова, является проблема Арктиды — трансарктической суши, соединявшей некогда наподобие своеобразного «моста» север евразийского континента с Северной Америкой. О существе этой гипотезы лучше начать издалека.

Многие, конечно, даже весьма далекие от географии люди слышали о легендарной стране Атлантиде, впервые упомянутой Платоном еще в IV веке до нашей эры. И хотя некоторые специалисты причисляют эту страну к мифическим, она неизменно будит воображение и мысль не только «простых смертных», но также и геологов, которым нередко приходится обращаться к непознанному далекому прошлому нашей планеты, чтобы проникнуть в суть нынешних геологических процессов и явлений.

Атлантида, как известно по народным и античным преданиям, существовала некогда в северной части Атлантического океана и в силу какой-то геологической катастрофы погрузилась на его дно и погибла в расцвете своей цивилизации. Однако некоторые ученые считают, что она не была исключением в ряду легендарных или загадочных земель, которые реконструируются геологами с большей или меньшей обоснованностью. Среди них можно назвать Берингию — перешеек, соединявший северо-восток Азии с Северной Америкой; Гондвану — грандиозный древний праматерик, объединявший некогда Африку, Австралию, Антарктиду, полуостров Индостан и Южную Америку; а также Понтиду —- сушу, погрузившуюся в воды Черного моря, в его восточной части.

Но все, что здесь пока рассказано, это прелюдия к повествованию об Арктиде. Дело в том, что Арктический бассейн, являющийся центральной частью Северного Ледовитого океана — не единая глубокая океаническая впадина (как считалось со времен Фритьофа Нансена), а целая система котловин, разделенных крупными подводными хребтами. Среди них наиболее примечателен подводный хребет Ломоносова, открытый советскими полярниками более 20 лет назад, в апреле 1948 года, во время работы одной из высокоширотных воздушных экспедиций в районе Северного полюса. Обнаружение и изучение этого хребта по праву считается крупнейшим географическим открытием XX века, и оно, конечно, является коллективным научным подвигом многих полярных исследователей, в первую очередь советских ученых Я. Я. Гаккеля, а также В. Т. Тимофеева и А. Ф. Трешникова — нынешнего вице-президента Географического общества СССР, директора Арктического и антарктического научно-исследовательского института в Ленинграде.

На одной из папок с научными материалами, оставшимися в наследство от профессора Арктического и антарктического научно-исследовательского института Якова Яковлевича Гаккеля написано: «Арктида». И вот, когда сотрудники ознакомились с содержанием папки, то обнаружили в ней подборку разных материалов, указывающих на вероятное существование трансарктической суши, причем в сравнительно недавнем геологическом прошлом — в ледниковом периоде. Среди материалов был анализ всевозможных геологических, геофизических, ботанических, зоологических и других данных, свидетельствующих о возможном былом существовании суши в районе Северного полюса.

Какой же представлялась Я. Я. Гаккелю Арктида? Какие научные факты он намеревался привести в своем незавершенном труде в подтверждение ее возможного существования? Арктида рисовалась ему сравнительно узким перешейком или грядой островов (наподобие Алеутской или Курильской), протягивавшихся через Арктический бассейн по простиранию подводного хребта Ломоносова. По существу, это была срединная, или, вернее сказать, осевая часть хребта, возвышавшаяся своими наиболее высокими вершинами над тогдашним уровнем океана и соединявшая северную оконечность Евразии (полуостров Таймыр) с северной частью американского континента (Землей Элсмира).

Однако, поскольку известно, что наименьшие глуби-

У • '

ны над хребтом составляют около 900 метров, естественно напрашивалась мысль об изменениях, которые должен был претерпеть сам хребет, а также уровень океана для того, чтобы Арктида вообще реально м@гла существовать. То ли хребет Ломоносова на кашщ-то этапе геологической истории воздымался над океаном, то ли уровень моря понижался (и то и другое современной наукой допускается, и тому есть определенные*доказательства), но так или иначе условия для существования Арктиды могли создаться. Скорее всего появиться на арктических морских просторах она могла в, $тоге совокупного эффекта двух разнонаправленных процессов: поднятия хребта и понижения уровня вод в Мйро.-вом океане. В океане возникал своеобразный межконтинентальный мост-перемычка. С одной стороны, эта дарег мычка препятствовала обмену морской фауной между двумя частями Северного Ледовитого океана, а другой — способствовала прямым трансполярным флористическим связям. .

Возможность существования этого межконтирентдлъг ного контакта доказывается несколькими путями. Первый—это анализ распространения и состава совремецг ной растительности на севере Канадского арктидескрш архипелага (в том числе и на Земле Элсмира) и на полуострове Таймыр.

Такой анализ еще в 1935 году провел советский ботаник профессор Александр Иннокентьевич Толмачев. Он установил очень тесное родство растительности этих разделенных Ледовитым океаном районов. Причем отметил, что промежуточные северные области — Чукотка и Аляска, по составу растительности резко отличающиеся от Таймыра и острова Элсмира, не могли служить связующим звеном для обмена флор этих территорий. А. И. Толмачеву не оставалось ничего другого, как допустить прямую связь между ними через Арктический бассейн, который в то время считался единой глубоководной котловиной: до открытия хребта Ломоносова оставалось еще целых 13 лет! Не удивительно, что вывод, на который наталкивали бесспорные фактические данные, Толмачеву казался парадоксальным, однако он подтвердил его и впоследствии, в 1964 году, на более полном научном материале о растительности.

Эти ботанические данные учитывал Я. Я. Гаккель при сопоставлении их с материалами собственных изысканий по геологическому строению и рельефу дна в районе хребта Ломоносова. Он установил, что склоны хребта местами расчленены ущельями, какие могут образоваться только на суше. Кроме того, на хребте обнаружилось много горизонтальных площадок — террас, которые в современных условиях образуются обычно на мелководье и на берегах островов в результате воздействия морских волн. На площадках оказалось много валунов, гальки и щебня такого же облика и происхождения, как и на суше.

Все это было выяснено после многолетних исследований советских и зарубежных полярных ученых, получивших тысячи промеров глубин и сотни проб донных грунтов с дрейфующих морских льдов (со станций «Северный полюс»), ледоколов, а также советских и американских атомных подводных лодок, уже неоднократно пересекших Арктический бассейн.

Советским ученым, в первую очередь Я. Я. Гаккелю, в этом деле принадлежит ведущая роль, что, безусловно, признают зарубежные географы и геофизики, включившиеся в изучение Севера гораздо позднее своих советских коллег и далеко не с тем энергичным и организованным напором, каким характеризуется наше исследование Арктики, направленное в конечном итоге такяго и к сугубо практической цели — дальнейшему освоению Северного морского пути.

Однако мы несколько отвлеклись от основного предмета. Важно, что на «месте» Арктиды драгами подняты обломки пород «земного» происхождения, а некоторые участки дна сфотографированы подводной камерой с американской дрейфующей станции «Альфа».

Но этим не исчерпываются фактические данные в пользу Арктиды, Очень интересные доказательства ее существования представлены биологами, изучающими состав животного мира в Северном Ледовитом океане. Бесспорно, в пользу Арктиды свидетельствуют выводы научных исследований ленинградского гидробиолога, профессора Е. Ф. Гурьяновой, которая до открытия хребта Ломоносова на основании биологических данных (также как и А. И. Толмачев) высказала мнение о существовании какой-то преграды, разделявшей некогда при-атлантическую и притихоокеанскую части Арктического бассейна. Именно следствием такого разделения явилось, по ее мнению, формирование по обе стороны от хребта Ломоносова двух центров арктической фауны морских беспозвоночных. Такие же суждения высказывали гидробиолог К. А. Бродский и зоолог Г. Л. Рутилевский. В отношении же позвоночных животных важен вывод самого Я. Я. Гаккеля о том, что современная разобщенность двух стад моржа в Арктике является следствием их былой обособленности.

Но это еще не все доказательства существования Арктиды. Есть еще другие указания биологического свойства. Большинство птиц, обитающих в Арктике, на зиму улетают в другие страны. При этом они -обычно придерживаются исторически сложившихся путей перелетов, пролегающих преимущественно либо вдоль морских побережий, либо вдоль островных гряд. Учитывая это, некоторые полярные исследователи и среди них такие известные ученые, как Э. В. Толль и Л. А. Портенко, обратили внимание на то странное обстоятельство, что многие арктические птицы минуют места летовок и пролетают вдали от современных побережий, к северу от Новосибирских островов и острова Врангеля. Черная казарка, например, по заключению Э. В. Толля, летает по трансарктической трассе, пересекая Центральную Арктику и ее приполюсную область. В этом усматривается пока еще не стершееся временем влечение птиц к своим старым, привычным и освоенным когда-то путям перелета, пролегавшим, возможно, вдоль Арктиды.

Рассуждая о том, когда же Арктида могла служить мостом для нереселепия растений, А. И. Толмачев указывает, что флористическая связь по нему могла осуществляться вплоть до послеледникового времени. Морские геологи Н. А. Белов и И. Н. Лапина считают, что отдельные части хребтов Ломоносова и Менделеева могли находиться в субаэральном положении даже в сартан-ское время, то есть около 15—18 тысяч лет назад. Примерно к этому же периоду (15—43 тысячи лет назад) приурочиваются крупные изменения в рельефе дна Северной Атлантики и впадины Скандик: тектонические движения в районе порогов Нансена, Гренландско-Исландского, Фареро-Исландского, Уайвилла-Томсона, поднятие и последующее опускание хребта Рейкьянес. Гидробиологи К. Н. Нэсис и Е. Ф. Гурьянова согласны с тем, что часть хребта Ломоносова могла быть в надводном положении еще 2500 лет назад, то есть в историческое время. Примерно такие же цифры (до 3 тысяч лет назад) приводит и известный полярный исследователь профессор М. М. Ермолаев,, установивший по океаническим осадкам ряд изменений гидрологического режима в некоторых морях Северного Ледовитого океана, определяемых, зависимости от- преобразований рельефа дна в Северной Атлантике. Сам Я. Я. Гаккель нижний предел субаэрального существования осевых зон хребтов Ломоносова и Менделеева оценивал., примерно в 100 тысяч лет.

Вот в основном и все самое интересное, что было обнаружено в папке . «Арктида». Исследование это Я. Я,. Гаккель начал незадолго до кончины и, к сожалению, де закончил. В частности, поэтому многие положения проблемы Арктиды являются дискуссионными и проблематичными, поскольку не просто проникнуть в творческую лабораторию ученого, даже имея его записки, расчеты, батиметрические картосхемы, аналитические данные и всякие материалы, составляющие основу научных идей. Несомненно, однако, что, несмотря на некоторую спорность многих аргументов этой гипотезы, она, как и всякое другое научное предположение, окажет определенное влияние на развитие палеогеографических и других представлений о развитии природы нашей планеты. В частности, таких взаимосвязанных вопросов, как изменение климата в четвертичный период, перестройка рельефа океанического дна и системы морских течений, водообмен Северного Ледовитого океана с Атлантическим. .....

В исследовании, касающемся Арктиды, Я. Я, Гаккель был в числе пионеров. Даже название «Арктида» было известно до сих пор только узкому кругу ученых. Его лишь однажды упомянул профессор Н. Ф. Жиров,, опубликовавший в 1964 году интересное исследование .об Атлантиде. В другом приложении это название употребил также покойный профессор Д. Г.. Панов, назвав «Арктидой» сушу, окружавшую в меловой период мезозойской эры тогдашний полярный океан.

В 1969 году вышел сборник научных статей, посвященный памяти Я. Я. Гаккеля - крупного полярного исследователя нашего времени, одного из последних могикан того поколения советских ученых, которому довелось открывать и осваивать Северный морской путь и осуществлять первые глубокие и разносторонние исследования в высоких широтах Арктики. В сборнике опубликована и научная статья под названием «Я. Я. Гаккель об Арктиде».

Многих, возможно, «разочарует», что Арктида не была страной «типа» Атлантиды, то есть населенной и в какой-то степени цивилизованной. Ведь проблема Атлантиды изучается и в археологическом отношении — достаточно вспомнить хотя бы подводные археологические изыскания города Тиры на морском дне в восточной части Средиземного моря. Гипотеза об Арктиде исследуется преимущественно лишь в геолого-геоморфологиче-ском аспекте. Если Арктида и существовала, то вряд ли была обитаема, тем более, что предполагаемое время ее существования относится к раннему доисторическому зериоду формирования и развития человеческого общества. Это, по-видимому, полностью исключается также и в силу того, что природные условия приполюсных пространств тогда могли быть еще более суровыми, чем в современную эпоху. Время предполагаемого существования Арктиды совпадает с основными этапами ледникового периода, поэтому составляющие ее острова и перешейки, возможно, являлись опорами ледниковых куполов и шельфовых ледников, па что указывают отложения ледниково-моренного облика на хребте Ломоносова.

Так или иначе, но не исключено, что непосредственная связь между континентами, о которой в 1952 году писали крупный советский геолог-тектонист В. В. Белоусов и профессор Станфордского университета Б. Виллис, существовала в виде Арктиды и в Северном Ледовитом океане.

(А. С. Пушкин «Моцарт и Сальери».) С шампанским у нас были некоторые затруднения. Его у нас просто не имелось. Сидя тесным кружком в КАПШе и мирно беседуя «за жизнь» под вой очередной летней пурги, мы все, независимо от возраста, единодушно считали, что если бы во времена Пушкина существовали «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», то Александр Сергеевич наряду с «Женитьбой Фигаро» непременно рекомендовал бы обращаться и к ним.

В наших, норою «маложизнерадостных» обстоятельствах и «Теленок» и «Стулья», как и некоторые другие книги, были весьма кстати.

В числе крайне необходимых в экспедиционных условиях книг мы имели также новеллы О. Генри, «Похождения бравого солдата Швейка» и сборник рассказов Лондона о приключениях Смока Белью и Малыша в Клондайке.

Рискуя показаться человеком односторонним и с точки зрения некоторых ортодоксов лишенным хорошего литературного вкуса, я всегда возил и вожу эти книги в Арктику. Они непременно сопутствовали мне и на Земле Франца-Иосифа и на Северной Земле. На острове Октябрьской Революции в 1965 году они остались зимовать в законсервированном лагере на куполе Дежнева, но весной следующего года я снял и вывез их вместе со всем ценным оборудованием и приборами.

И вот эти книги опять в экспедиции, на этот раз на вершине Таймыра. И честное слово, оии были опять «на месте» и очень скрашивали своим юмором наше житье-бытье, когда казалось, что на земле нет ничего теплого, ничего светлого и голубого, нет Черного моря и зеленого леса, один только лед, мокрый снег и пронизывающий ветер. Тот, кто бывал в экспедициях, тот, я думаю, нас поймет.

Если бы (предположим неправдоподобное) в непогоду мимо нашего лагеря на ледяном плато проходил «посторонний» человек, то он непременно был бы поражен и заинтригован взрывами «разнокалиберного» дружного смеха, смеха от души, который очень часто раздавался из нашей штабной палатки. Это «работал семинар по изучению творчества И. Ильфа и Е. Петрова».

И если еще кок приготовил внеочередной послеобеденный чай, все неприятное за стеной палатки забывалось и никто уже не считал, сколько дней остается до конца экспедиции.

А вот, кстати, о чае.

Как ни странно прозвучит это для «закоренелых» горожан, но чай в экспедиции, особенно арктической,— совершенно незаменимый напиток. Многие путешественники и полярные исследователи отдавали ему должное в своих воспоминаниях, и мне не хотелось бы утомлять читателя пространными рассуждениями на эту тему. Напомню только поговорку, распространенную у кочевников: «Чаю не попьешь, никакой сила иметь не будешь!». Это мы особенно почувствовали на себе, когда осенью шли к морю Лаптевых, еле передвигая ноги от одного кипятка с сахаром.

Затруднения с чаем у нас начались, правда, еще в конце июля. Мы все оказались большими чаевниками, и чаепитие постепенно превратилось в культ. Пили чай перед сроком, после срока, возвращаясь из небольшого маршрута, по вечерам за общей беседой.

И, конечно, это увлечение не могло не сказаться на запасах чая. Во время очередной инвентаризации провизии неожиданно обнаружился очень большой его расход, который при снаряжении экспедигии мы предусмотреть не могли.

Надо было выходить из положения. И мы по радио обратились с просьбой к институтским гидрологам, летающим на ледовую разведку, сбросить нам некоторое количество чая, закупив его предварительно на Диксоне или в Хатанге. Они, конечно, не замедлили откликнуться на слезные телеграфные мольбы, и вот над нами время от времени стали пролетать самолеты ледовой разведки.

Заслышав гул двигателей, мы связывались с экипажем по радио, но так ни разу и не увидели ни одного самолета: сплошная облачность обычно скрывала наш лагерь. Самолеты выходили на Бырранбург довольно точно, причем без всякого радиопривода с нашей стороны. Полярные штурманы знают свое дело. Бодрый гул проносящихся машин иногда поднимал нас и в ночные часы, ведь летом в полярный день самолеты зачастую летают круглые сутки.

Памятуя о том, что лагерь разбит в седловине между горами, летчики проходили над нами на безопасной высоте, то есть выше облаков, чтобы не зацепить вершины. Сбрасывать посылку вслепую было бессмысленно. Это понимали и мы, и летчики: просто невероятно найти что-то в хаосе скал и расщелин.

Так и летал над нами чай около месяца. Хорошо бы еще только чай, но на борту самолетов были еще письма и посылки из Ленинграда, в которых что-то булькало (как любезно сообщил нам Женя Ковалев, пролетая над лагерем в последний раз в августе).

Неторопливо текли наши будни на леднике. После ухода геоморфологического отряда больших походов в окрестностях базы уже не предпринималось. Основные маршрутные работы были сделаны в июне и июле. Теперь только изредка на два-три дня мы с Бобом покидали лагерь с целью геоморфологического картирования приледниковой зоны и температурных измерений на горных озерах.