это у Штейнбах что ли?

смотря где проходить... я как-то много лет назад проходил в центре психологического тестирования пгупс - там жесть была... на несколько часов... одни и те же вопросы под разным соусом и на время.. смухлевать сложно очень

http://www.aliexpress.com

Еще один онлайн магазин Китая. На многие товары есть бесплатная доставка в страны бывшего СССР.

Ассортимент: автозапчасти, одежда, детские товары, компьютеры и периферия, сад-огород, здоровье, побрякушки.

Оплата либо напрямую по арте, либо через систему Escrow. Магазин достаточно надежный.

Хочешь смухливать?))

могу кинь в личку любой протокол разбора

Блин, а отыскание повреждения и последующим разбором также художественным языком можешь описать?

Неувязочка в билете №38 вопрос №1.

в одном случае: 1. Какие устройства не относятся к ...
в другом случае 1. Какие устройства относятся к...

Всегда пожалуйста

Спасибо. Поржал.

думаю реза на три, судя по опыту работы с болгаркой

стойкости абразивного круга на сколько резов хватает? подскажите.

С П А С И Б О ! ! !

Эпоха ! Всё было..............

Это не на асфальте ж..пой сидеть и орать:"Никуда не уйдём".

Скоро из дома выйти не возможно будет все будут знать , куда и зачем пошел человек, бред какой-то.

передаваемые файлы тоже будут храниться в микрософте?

Спасибо!

см. здесь http://scbist.com/blogs/andrei13/457...-ekzamenu.html

Спасибо!!!!

Эпилог

Незадолго до того, как оставить базовый лагерь, мы решили соорудить на плато Гляциологов памятный знак о нашем пребывании.

Знак сколотили из бревен и досок, затащили по леднику на самую высокую точку плато, находившуюся в 300 метрах к юго-западу от лагеря.

На широкой доске красной эмалевой краской написали:

Таймырская гляциологическая экспедиция ААНИИ, май—сентябрь 1967 г. Республика Бырранга, г. Бырранбург


Это мы сделали для наших «гляциологических потомков» — для тех, кто, придя сюда вслед за нами, наткнется на Бырранбург, увидит и эти ледники, и эти горы, и высокое синее небо над ними, а главное продолжит начатое нами. В соответствии с новыми целями исследования будут, конечно, проводиться уже на ином научном уровне, но нашим последователям, вероятно, будет интересно сравнить то, что наблюдали мы в 1967 году, со своими наблюдениями и отметить происшедшие изменения.

Когда осенью с поля возвращается какая-либо экспедиция (географическая, геологическая, палеоботаническая или другая), в ее багаже — ящики с образцами и пробами, предназначенными для разнообразных анализов. Тут образцы горных пород, колонки почво-грунтов, современных и древних геологических отложений, зачастую с отпечатками вымерших животных и растений, а иногда и с сохранившимися остатками их. Рассортированные коллекции отправляют в лаборатории: остатки древнего плавника — на радиоуглеродное определение абсолютного возраста; отпечатки и остатки флоры и фауны — на определение видовой принадлежности, времени и условий произрастания и обитания; образцы и керны горных пород — на изучение минерального состава и других особенностей.

Помимо всего этого, выявляются и анализируются еще и такие компоненты, которые не различимы без микроскопа. И колонки молодых озерных отложений, и образцы древних осадочных пород — все они зачастую набиты спорами и пыльцой растений, скелетиками простейших микроорганизмов, остатками диатомовых водорослей. Весь этот материал, тоже поставляющий для исследователей ценные данные, помогает познать особенности прошлых и современных природных процессов и явлений. Например, по содержанию спор и пыльцы (палинологический анализ) можно судить о растительности той или иной местности в различные отрезки геологического времени. По составу диатомовых водорослей — о былых изменениях температуры и солености вод. Возможности этих аналитических методов обусловлены, во-первых, хорошей сохраняемостью спор и пыльцы в геологических напластованиях, а также тем, что споры и пыльца разных видов растений обладают большими отличиями. Палинологи четко отличают пыльцу и споры одних растений от других. То же относится и к диатомовым водорослям.

Сейчас, котда после окончания работ Таймырской экспедиции Арктического института прошло шесть лет, практически все ее коллекции уже обработаны. Получены радиоуглеродные датировки, сделаны споро-пыльцевые, гидрохимические и другие анализы. В совокупности со всеми другими материалами экспедиционных изысканий они составили основу научных работ Вячеслава Макеева, Бориса Богдашевского и моих, посвященных характеристике режима, современного состояния и эволюции оледенения горного Таймыра, развития его рельефа в геологическом прошлом и в настоящую эпоху. Обрабатывая коллекции и обобщая результаты экспедиции, мы стремились внести посильный вклад в познание природы нашей страны, в решение разрабатываемых ныне научных проблем в области гляциологии, геоморфологии и палеогляциологии.

Повествованием о работе Таймырской экспедиции я хотел показать, что до сих пор, как это ни удивительно, на Земле есть еще очень много уголков, природа которых почти не изучена и где возможны самые настоящие открытия,' хотя век их как будто уже миновал. Мы имели много оснований отнести к их числу и свою работу: ведь в далеких горах Таймыра был обследован новый, почти неизвестный ранее очаг современного оледенения на евразийском континенте и открыто около ста ледников с общей площадью, превышающей площадь полярно-уральского оледенения.

Ледники — самая главная и наиболее интересная достопримечательность природы горного Таймыра.

Весьма возможно, что горноледниковый узел Бырранга — это последний открытый на Земле очаг современного оледенения.

Чтобы выполнить программу научных исследований, участники экспедиции за лето сделали многие сотни разнообразных измерений, прошли около 1500 километров в пеших маршрутах, сопровождавшихся топографическими съемками, нивелированием и геоморфологическим картированием. Только для некоторых наблюдений применялись самопишущие приборы. Об основных наших инструментах — буре, лопате и ледорубе — бырран-буржцы до сих пор хранят не очень теплые воспоминания, считая, что только они отравляли им экспедиционное существование.

Сейчас, когда все уже позади, когда стали забываться все неприятности, связанные с транспортом, пурга, сырость и холод, участники экспедиции вспоминают приключения и работу с теплым чувством, хотя в прошлом многие обстоятельства экспедиционного житья-бытья представлялись некоторым в довольно мрачном свете. Удачлив и счастлив человек — путешественник и исследователь — ему свойственно забывать все неблагоприятное и долго хранить в памяти светлые минуты в былых странствиях. А оправданием всех невзгод всегда будет то, что добыто в наблюдениях и исследованиях, все плоды научных поисков нового и неизвестного.

Литература о Таймыре и об Арктике

Визе В. Ю. Моря Советской Арктики. М.—Л., изд-во Главсевморпути, 1948.

Гаккель Я. Я. За четверть века. М.—JL, изд-во Главсевморпути, 1945.

Гаккель Я. Я. Наука и освоение Арктики. Л., «Мор-* ской транспорт», 1957.

Горбацкий Г. В. Северная полярная область. Л., изд-во ЛГУ, 1964.

Горбацкий Г. В. Физико-географическое районирование Арктики. Ч. 1—2. Л., изд-во ЛГУ, 1967—1970.

Гляциологические исследования в полярных странах. Под ред. Л. С. Говорухи, Ю. А. Кручинина. Л., Гйдрометеоиздат, 1970. (Труды ААНИИ. т. 294).

История открытия и освоения Северного морского пути. Т, 1—4. М.—Л., «Морской транспорт» (т. 1—3), Гидрохметеоиздат (т. 4), 1956, 1959, 1962, 1969.

Константинов Ю. Б. Нас несет к острову Жаннет-* ты. Л., Гидрометеоиздат, 1968.

Лактионов А. Ф. Северный полюс. М., «Морской транспорт», 1960.

Маркин В. А. В стране ледяных куполов. Л., Гидрометеоиздат, 1963.

Маркин В. А. Там, где умирает Гольфстрим. Л., Гидрометеоиздат, 1968.

Проблемы полярной географии. Под ред. М. И. Белова. Л., Гидрометеоиздат, 1968: (Труды ААНИИ. т. 285).

Проблемы физико-географического районирования по-* лярных стран. Под ред. Л. С. Говорухи, Ю. А. Кручинина. Л., Гидрометеоиздат, 1971. (Труды ААНИИ, т. 304).

Советская Арктика. М., «Наука», 1970.

Стефанссон В. Гостеприимная Арктика. Л., Изд. ГУСМП, 1935.

Таймыро-Североземельская область. Л., Гидрометеоиз^ дат, 1970.

Центкевичи А. и Ч. Завоевание Арктики. М., ИЛ, 1956.



Специальные термины, встречающиеся в книге

Адвекция — горизонтальный перенос воздушных масс, обладающих определенными свойствами из одного региона в другой. Обычно сопровождается изменением температуры, влажности и давления — сменой характера погоды.

Актинометрическая стрела — установка, на которой монтируются и закрепляются приборы-регистраторы солнечной радиации.

Берег абразионный — берег, подверженный разрушению, размыву.

Берег аккумулятивный — берег, формирующийся в результате намыва (накопления) обломочного мате-4 риала, пляжевых песков, гальки.

Геоморфология — учение о происхождении, развитии и особенностях разнообразных форм рельефа земной поверхности.

Гляциология — наука о ледниках, о происхождении, развитии, строении, свойствах и деятельности ледников как естественных скоплений (потоков) льда атмосферного происхождения, возникающих на суше.

Гляциоизостазия, гляциоизостатические движения — состояние гидростатического равновесия блоков земной коры, «плавающих» на подкоровом слое и испытывающих вертикальные перемещения («всплытие» либо «притапливание»)' по мере роста или уменьшения ледниковой нагрузки.

Градиентная мачта — мачта, на которой закрепляются на нескольких уровнях метеорологические приборы (термометры, психрометры, анемометры) для исследования вертикальных градиентов основных метеорологических элементов в приземном (при-ледном) слое воздуха.

Депрессия — в геологии и геоморфологии: понижение (впадина) в рельефе земной поверхности. '

Диатомовый анализ — изучение видового состава диатомовых водорослей по остаткам их кремнистых панцирей.

Изотерма — линия одинаковых температур (средних за месяц, сезон, год) на карте;

Камы — холмы ледникового происхождения, сложенные преимущественно песками и образующиеся в краевой части деградирующих ледниковых покровов.


Примером камовых образований являются Токсов-ские высоты под Ленинградом.

Кар — крутосклонная ниша, выработанная в верхней части горного склона выветриванием и ледниковой деятельностью.

Карлинг — пирамидальная остроконечная вершина с карами на склонах.

Керн — цилиндрический столбик (колонка) льда или горной породы, извлекаемый из скважин при колонковом бурении.

Климатический оптимум — отрезок послеледникового времени продолжительностью около 2000 лет, характеризующийся более теплыми по сравнению с современной эпохой климатическими условиями (приурочен к периоду от 6500 до 4500 лет назад).

Лавинный конус — скопление лавинного снега у подножия желоба горного склона, где лавины прекращают движение.

Меандры — излучины речного русла.

Морена — скопления обломочного материала, перемещаемые ледниками или отложенные на поверхности и в теле ледников, а также в приледниковой зоне.

Огивы — полосы на поверхности ледников, образующиеся вследствие неодинакового таяния слоев льда с различной плотностью и структурой.

Огивный рельеф — рельеф ледниковой поверхности, характеризующийся чередованием валов и борозд — продуктов избирательного таяния льда.

Палеогеография — отрасль географии, исследующая вопросы изменений природной обстановки в прошлом в различных регионах земного тпара.

Палеогляциология — раздел гляциологии, изучающий особенности эволюции ледников в минувшие геологические эпохи (также отрасль палеогеографии).

Поляроиднтш столик — установка для изучения кристаллической структуры горных пород (в том числе льда) путем просмотра и фотографирования тонких пластинок (шлифов) породы в поляризованном свете.

Простирание — направление линии пересечения пласта горной породы в геологическом обнажении с горизонтальной плоскостью относительно сторон света.

Предгорный прогиб — прогиб (депрессия), возникающий вдоль складчатой горной системы или отдельного хребта.


Термокарст — образование замкнутых котловин и воронок вследствие оседания почво-трунтов по мере вытаивания подземных .льдов различного происхождения либо вечной мерзлоты. Термокарст формирует термокарстовые формы рельефа.

Тектоника — строение участка земной коры, определяемое совокупностью и взаиморасположением складчатых и глыбовых геологических структур.

Тектоническая структура ледника — совокупность складчатых и разрывных элементов толщи ледниковых напластований.

Фирновая линия — кромка фирнового покрова на поверхности ледника, разделяющая области накопления и расхода льда.

Фирновый бассейн — область питания ледника, где происходит накопление льда путем преобразования твердых атмосферных осадков.

Шельф — подводное продолжение материка, до глубины 200 метров.

Экспозиция — ориентировка географического объекта (ледника, склона горы, борта речной долины, берега) относительно стран света и плоскости горизонта.

На просторах арктической тундры

ГЕОМОРФОЛОГИЧЕСКАЯ ЭПОПЕЯ

В ЛОВУШКЕ

ПО ХРЕБТАМ И ПЕРЕВАЛАМ

Наши мысли часто обращались к ушедшим в поход товарищам из геоморфологического отряда. Как-то у них идут дела, выдержали ли они в^ борьбе с комарами, которые нас, слава богу, милуют. Мы ждали от группы Макеева радиограмм. Послать их они могли, только достигнув полярной станции Остров Андрея.

Наконец пришла первая весть. Геоморфологи сообщали, что 12 августа достигли побережья моря Лаптевых в районе лагуны Нарвалов. Лагуна Нарвалов — приустьевой разлив Клюевки. Здесь наших коллег встретил вельбот полярной станции. Это было большой удачей. В противном случае им пришлось бы шагать дальше по раскисшей тундре, что не могло бы доставить особого удовольствия. Ведь группа за две недели собрала большую и, главное, тяжелую коллекцию образцов горных пород.

За время перехода к морю геоморфологи в долине Клюевки проследили несколько речных террас, в районе горы Приморской обнаружили древние озерные отложения, положение которых связано со второй надпойменной террасой.

Из естественных разрезов террасовых и древнеозерных толщ они отобрали образцы на споропыльцевой, диатомовый и радиоуглеродный анализ. На побережье макеевцы обследовали участки термоабразионных и аккумулятивных берегов, группу молодых термокарстовых озер. Это было немало.

Макеев сообщал, что поход прошел в тяжелых условиях: все две недели шел дождь или падал мокрый снег, что в одной передряге на клюевских порогах утопили часть продовольствия, а обувь за время похода пришла в негодность. Но теперь мы могли быть спокойны за товарищей: они имели возможность пополнить запасы продуктов и продолжать запланированную работу, базируясь на полярной станции.

В планы пришлось внести коррективы. Первоначально предполагалось возвращение группы Макеева в конце августа на базу (с контрольным сроком 30 числа), но мы сочли это нецелесообразным. Было решено, что группа, совершая исследовательские маршруты в долину реки Рыбной (по которой намечался обратный путь), будет возвращаться на станцию. До конца полевого сезона она будет действовать самостоятельно, а затем доберется до ближайшего порта или аэродрома морем на каком-либо гидрографическом судне либо суднё-снабженце, посещающем все полярные станции в августе — сентябре.

Скоро мы узнали о результатах исследований в долине реки Рыбной. По радиосообщениям Макеева, маршрут занял б дней (с 21 по 26 августа). Опять случилась непогода и это было естественно: приближалась зима.

Геоморфологов в маршруте захватила пурга. В 40 километрах от моря (вот неожиданность!) палатку со спящими людьми ночью навестил белый медведь, но все обошлось благополучно, если не считать большой дыры в стенке палатки, простреленной Славой из дробовика. Раненый и испуганный медведь унес ноги. Разбуженные шумом Саня и Валентин в ту ночь почему-то больше спать не ложились.

Обнаженность естественных разрезов в долине Рыбной оказалась скверной. Ребятам удалось заколлектировать разрезы двух террас; в толще одной обнаружились подходящие органические остатки (захороненная моховая дернина) на радиоуглеродный анализ. Закартировали четкие конечные морены и камы.

Узнав обо всем этом, мы поняли, что геоморфологи, по существу, работу завершили. Программа их исследований в основном была выполнена, и группе оставалось, запаковав образцы, дожидаться судна.

У них дело с возвращением домой обстояло просто. Не то было .у нас, на самой макушке таймырских гор.

Хотя возвращение гляциологического отряда было связано со множеством приключений и неприятностей, вытащили своих товарищей домой именно мы. Как это получилось, рассказано далее.
Пришла середина августа. Близился конец полевого сезона, мы намеревались в двадцатых числах начать эвакуацию базового лагеря, пока поверхность ледника свободна от снега и на лед мог приземлиться самолет на колесах. В первой половине августа было мало солнечных дней, чаще выпадал мокрый снег, бушевали метели. Правда, температура держалась на 1—2 градуса выше нуля и снег большей частью стаивал, но начало зимы, чувствовалось, не за горами. Надо было торопиться с завершением работы.

Но зима нас опередила и, предоставив 18 августа один теплый погожий безоблачный день, неожиданно обрушилась на горы и лагерь настоящей холодной метелью. Метель одела скалистые вершины и ледники однообразным белым покровом, толщиной до 50 сантиметров. С 19 августа температура воздуха упала до —10; —12 градусов.

Замерзли ручьи на леднике. Солнце, которое и так ходило довольно низко над горизонтом и практически не грело, надолго скрылось за облаками. Создавалось трудное положение — мы оказались в своеобразной ловушке. Во-первых, после установления на леднике снежного покрова уже нельзя было принять самолет на колесах, а на мысе Челюскин, как было известно по радиосообщениям, продолжалось лето — снега не было и в помине.

Во-вторых, не приходилось рассчитывать на вертолет, который мог сесть у нас только в случае хорошей погоды и при отсутствии опасности обледенения. Последнее не гарантировалось ни самолету, ни вертолету. Как назло, с 19 августа лагерь почти постоянно закрывали сплошные низкие слоисто-кучевые облака. Видимость зачастую уменьшалась до 10—15 метров, а иногда мы с трудом могли разглядеть даже соседнюю палатку. Конечно, при такой погоде исключалась посадка и вертолета, и самолета.

Оставалось два выхода: либо ждать, когда окончится ненастье, которое обещало быть продолжительным и устойчивым (об этом свидетельствовали уже знакомые нам местные признаки и объективные показания барометра), либо пешком идти на север в предгорья Бырран-га, где нас мог встретить самолет или вертолет. Это сулило «прогулку» с большим грузом на расстояние до 100 километров.

То, что мы неожиданно оказались в весьма трудном положении, прекрасно понимали в Ленинграде. Это чувствовалось по участившимся запросам об обстановке.

В одной из радиограмм нас запрашивали о запасах продовольствия и топлива на случай вынужденного «сидения». Наш ответ гласил: «В связи с резким понижением температуры воздуха в августе и установлением постоянного снежного покрова период таяния на леднике закончился в середине месяца. 22 августа закончили выполнение программы гляциологических исследований, сняли итоговые отсчеты на всех реечных профилях, скоростных створах, а также на аблятографе. Завершен цикл температурных наблюдений на горных озерах.

В связи с выполнением программы приступаем к демонтажу актииометрических и других приборов на леднике, а также на метеорологической площадке. Производим упаковку имущества. Поскольку провести эвакуацию базового лагеря с помощью авиации в ближайшее время практически невозможно, считаем целесообразным покинуть его и пешком выйти в предгорья Бырранга либо к побережью залива Фаддея, где нас могло бы принять на борт судно. Запасов продовольствия в лагере на' месяц, топлива — на неделю».

Одновременно мы запросили радиометеорологический центр на мысе Челюскин о предоставлении нам дополнительно двух новых сроков связи в сутки на слу- , чай передачи срочных радиограмм. Радисты-полярники пошли нам навстречу. Впоследствии подтвердилось, что мы поступили очень предусмотрительно. Между базовым лагерем в горах Бырранга и институтом на Фонтанке начались интенсивные радиопереговоры.

«Ленинград, ААНИИ, Трешникову, весьма срочно».

Такими словами начиналось большинство радиограмм, отправленных нами в тот период, когда решалось, что следует предпринять в создавшейся сложной обстановке. Такие же срочные радиограммы поступали из института. Вот одна из них: «Срочно, Челюскин, Бырранга, Говорухе. По метеоусловиям эвакуация самолетом или вертолетом видимо исключается. Рассмотрите возможность выхода к заливу Фаддея или полярной станции Остров Андрея. В первом случае вас возьмет на борт судно Министерства морского флота «Азимут», во втором — «Лаг». С собой взять только t материалы наблюдений и необходимое походное снаряжение, остальное имущество законсервируйте в лагере для вывоза весной. По нашему мнению, более надежен выход к Острову Андрея. Срочно сообщите Ваше решение. Трешников».

По многим причинам нам представлялось целесообразным выходить к заливу Фаддея. Во-первых, этот путь был вдвое короче, а во-вторых, хорошо нам известен по летним походам. Дальнейшие события показали, что директор был прав. Из-за ледовой обстановки, сложившейся в заливе Фаддея, оба судна пройти к берегу не могли. Однако это стало известно нам только 28 августа. За два дня до этого, 26 августа в Ленинград ушла следующая радиограмма:

«Срочно, Ленинград, ААНИИ, Трешникову.

Копия начальнику экспедиции на «Азимут» Белякову. Завтра предполагаем выйти из лагеря в направлении залива Фаддея по долине реки Преградной. Это наиболее оптимальный для нас маршрут, учитывая зимние условия в горах. Пурга утихла в ночь на 26 августа, все приготовления к выходу закончены. Берем палатку, спальные мешки, продовольствие, бензин, материалы наблюдений. К побережью предполагаем выйти в районе устья реки Преградной в восьми километрах восточнее. Продовольствие берем на неделю. Маршрут рассчитываем пройти за 3 дня. Желательно, чтобы «Азимут» подошел к указанному пункту побережья на третий день после нашего выхода из ледового лагеря».

Пока по эфиру циркулировали эти срочные радиограммы, о нашей судьбе забеспокоились соседи. 28 августа нам передали с Диксона: «Срочно сообщите необходимость направить вертолет для вашего спасения. Директор обсерватории Прибыловский».

Нас тронуло это товарищеское участие и одновременно доставило несколько веселых минут. Чтобы успокоить людей, не имевших полного представления об обстановке, пришлось дать радиограмму: «Диксон, При-быловскому. Слава богу нас спасать не надо. Если понадобится вертолет, по-видимомуг будет радиограмма Трешникова. Пока пургуем. Находимся в горах в базовом лагере в готовности к выходу к морю. Благодарим. Приветствуем».

Забеспокоился и Слава Макеев, пребывавший в это время со своей группой на полярной станции Остров Андрея. Он прислал слезную радиограмму с просьбой прихватить с собой в маршрут ни больше ни меньше как керны двух грунтовых колонок, добытых летом из озер, и гербарий горны! растений. Все это должно было весить около 20 килограммов, сверх тех 140—150 килограммов абсолютно (жизненно!) необходимого груза, который мы намеревались взять в поход. Для убедительности он пообещал, что в Ленинграде за это непременно последует соответствующее угощение в ресторане. Мы все кисло усмехнулись по поводу Славиного обращения: ведь Макеев пока еще не представлял себе всех трудностей ситуации. Пришлось разъяснить ему: если взять все то, что он просит, угощение в Ленинграде ставить будет некому. Коллекции вполне могли подождать в лагере до весны.

В эти дни и часы судно «Азимут», на борту которого работала экспедиция нашего института под руководством Леонида Белякова, подходило к заливу Фаддея. Судно получило указание подойти к побережью и взять нашу группу на борт. Но... в Арктике этих «но» бывает много: не только весь залив, но и подходы, к нему оказались забитыми непроходимым для этого небольшого судна льдом.

Наступило 29 августа. Мы все еще сидели в базовом лагере, что называется «на чемоданах». Рюкзаки уложены, все, что оставалось в лагере, собрано и законсервировано. Пришла новая радиограмма: «С выходом к заливу Фаддея воздержитесь ввиду невозможности подхода судна к побережью и вашего снятия. В связи с тяжелой ледовой обстановкой на подходах к заливу Фаддея вам видимо необходимо выходить в направлении полярной станции Остров Андрея по долинам рек Клюевки Харитоновки Географов. Навстречу вам выйдет группа Макеева».

Дальнейшее пребывание в базовом лагере стало бессмысленным: «погоды» по-прежнему не было. За последние дни августа выпало много свежего снега. Его покров на ледниках и в долинах рядом с лагерем стал глубоким и рыхлым.

И вот наступил день, когда по согласованию с институтом мы вышли к далекому морю. Вперед и вниз! Нам предстояло преодолеть до станции Остров Андрея около 160 километров и при этом спуститься вниз почти на 1000 метров. Ну что же, вниз — не вверх!

Наша последняя перед выходом радиограмма:

«Ленинград, ААНИИ, Трешникову.

30 августа вышли в направлении полярной станции Остров Андрея по долине реки Толля, предварительно договорившись с Макеевым о встрече 2 сентября ниже впадения реки Толля в реку Клюевку. Лагерь законсервирован до весны, оставляем научные коллекции, взяли только материалы наблюдений. К месту встречи с группой Макеева возможно выйдем одновременно. На станции планируем быть 5—6 сентября. К моменту выхода все здоровы. Если от нас не будет никаких известий позже контрольного срока — ищите нас по согласованному маршруту».

Последними лагерь покинули я и Боб Богдашевский. Пока ребята возились около палатки, приноравливаясь к тяжеленным рюкзакам, мы суровыми нитками зашивали входные полотнища КАПШей. Выключили газобаллоны, аккумуляторное освещение и^питание радиостанции. Ее мы, конечно, вынуждены были оставить из-за солидного веса. Делом нашей чести было, разумеется, взять с собой материалы наблюдений, содержащиеся в многочисленных дневниках, журналах, фотонегативах и картосхемах.

В палатках оставили полный комфорт: на раскладушках разостлали спальные меховые мешки, на газовую плиту поставили чайник, на столе и в ящиках — консервы, сахар, масло, в бачок соляровой печки-капельницы налили топливо. Приходи, располагайся, живи, работай!

Наконец, взвалив на себя тяжелые рюкзаки, мы двинулись вниз по леднику Толля. Каждый тащил минимум 30 килограммов груза, а я еще решил нести в руке транзисторный радиоприемник «Спидола». Пускай развлекает нас в долгой одиссее к морю Лаптевых! «Интересно, сколько времени займет этот переход?» — прикидывал я в уме, последний раз оглядываясь на палатки лагеря, видневшиеся уже в разрывах облаков.

Когда мы еще собирались, я предупредил всех о необходимости оставить в лагере то, что не явится жизненно важным в походе. Однако уговорить Фарида Урусова расстаться с учебниками, которые он, будучи заочником Ленинградского инженерного мореходного училища, получил в училищной библиотеке и привез в экспе дицию, никак не мог. Он считал своим долгом возвратить их. Всем коллективом мы убеждали его, что оставить учебники извинительно, но он запихал их (весом не менее 7—8 килограммов) в свой и так уже переполненный рюкзак.

Каждый нес по легкому ватинному спальному мешку и личные теплые вещи. Остальной груз (материалы наблюдений, карабин с патронами, палатку, примус, недельный запас продовольствия и бензина, ракетницу с дюжиной ракет) распределили по весу поровну.

Меня все время беспокоило, что это путешествие, которого мы надеялись избежать в случае улучшения погоды, было во многих отношениях необеспеченным: не было подходящей зимней обуви (летом мы износили и кожаные, и резиновые сапоги, и даже валенки), а главное, состав отряда не был подготовлен физически к длительному пешему переходу: в течение всего сезона велись преимущественно стационарные и полустационарные наблюдения в окрестностях базового лагеря. Только мы с Бобом Богдашевским были более или менее в форме, поскольку нам приходилось участвовать летом в большом числе маршрутов.

Уже на спуске с ледника отряд столкнулся а неприятностью: Фарид Урусов поскользнулся и тяжело упал с рюкзаком в снег, скривившись от боли. Под полуметровым слоем рыхлого свежего снега была гладкая поверхность глетчерного льда, отполированного летними моросящими дождями. Не прошло и получаса как Фарид «приложился» еще раз. Его спутники, которые, балансируя с тяжелыми рюкзаками, все-таки удерживались на ногах, каждый раз переживали за него, будто это происходило с ними. И другие тоже падали, но все обводилось благополучно. Хорошо еще, что в этой части ледника не было трещин.

N

Падения не прошли бесследно для Фарида: в следующие дни он уже едва двигался и задерживал всю группу. У него обнаружилась серьезная в нашем положении травма ноги — может быть, вывих, а может быть, и разрыв связок. Груз из рюкзака Урусова (кроме учебников) был разобран остальными «туристами», еще не вошедшими в форму и испытывающими в пути «некоторое недомогание». Кое-кто уже успел натереть ноги.

Мы шли по днищу долины, пересекая изгибы реки Толля, которая еще не промерзла. То один, то другой участник перехода с шумом проваливался вдруг на тонком льду и погружался в воду. Хорошо еще, что верховья горных рек Таймыра в это время года мелководны, поэтому дело ограничивалось только холодными ваннами для ног; но и этого было достаточно, чтобы к вечеру насквозь промерзший человек совершенно выбивался из сил.

В конце дня мы останавливались обычно на высокой пойме, либо на первой надпойменной террасе. В эти дни солнце уже заходило за горизонт, поэтому место для ночлега приходилось выбирать в темноте. Мы радовались, если удавалось найти сухую моховую луговину, свободную от снега. Но чаще всего разбивали палатку на заснеженном речном галечнике: более подходящих мест, как правило, не встречалось. С проклятиями и другими неблагозвучными выражениями растягивали мы на камнях мокрую заледеневшую палатку и заталкивали в нее не менее мокрые спальные мешки.

По выходе из гор нас стала одолевать сырость: ведь мы спустились на 700—800 метров и находились в пределах предгорной равнины, где было гораздо теплее. Изо дня в день сыпал редкий мокрый снежок, таявший на рюкзаках и согбенных под их тяжестью фигурах, начинавших двигаться в сером сумраке промозглого арктического рассвета и останавливавшихся на ночлег в темноте быстро надвигающейся ночи.

На биваке прежде всего быстро разжигали в палатке примус, разогревали консервы, кипятили чай и ужинали, полулежа в спальных мешках. К чаю полагались галеты и сахар, с каждым днем все в меньшем и меньшем количестве: надо было экономить и растягивать продовольствие на случай возможной непредвиденной задержки в пути.

Наша жизнь, смысл нашего существования был в движении. Поэтому, как ни тяжело было на утро извлекать свое усталое тело из спального мешка, приходилось это делать с первыми проблесками рассвета. Утром, после такого же «роскошного» завтрака, свертывался лагерь и мы трогались в путь независимо от погоды. Только однажды пришлось остановиться днем: это было тогда, когда Урусов не мог идти даже с помощью товарищей. На дневке он немного отдохнул, опухоль на голеностопе спала и на следующий день он уже кое-как передвигался. Дневные переходы уменьшились до 10, много 15, километров. В середине каждого дневного перехода мы останавливались на короткий привал. Не расставляя палатку, разжигали где-нибудь под прикрытием скал бензиновый примус и кипятили «чай» (в конце похода это был просто горячий кипяток). На привале консервы не полагались — только галеты и чай. Забегая несколько вперед, скажу, что в последний день на каждого пришлось по одной галете и куску рафинада. Как назло олени и зайцы исчезли, будто сквозь землю провалились. Правда, в горах мы их тоже не видели с середины августа, но питали надежды увидеть их в предгорьях или на приморской равнине. Каждый день мы мечтали о «горячей» встрече с оленем. И это была одна из самых излюбленных тем на отдыхе. На ходу же обычно все молчали. Слышался лишь хруст промороженного галечника под сапогами и тяжелое дыхание людей, заглушаемое какой-нибудь разухабистой абстрактной поп-музыкой, исходящей от «Спидолы».

Другой предпочтительной темой были подсчеты пройденного и оставшегося пути. Поскольку маршрут был известен только мне, а карты не было, то всем приходилось полагаться на мои данные о проделанном за день отрезке. И, признаюсь, я сознательно завышал пройденные расстояния и приуменьшал остаток пути. Дело в том, что кое-кто основательно пал духом: это не мудрено, если - учесть постоянно «промороженно-уста-лое» и полуголодное состояние. Надо было как-то поднимать настроение спутников. В этой ситуации пришлось вспомнить известное высказывание «физиков, которые шутят» по поводу лжи. Они подразделяют ложь на три вида: 1) злостную, или настоящую ложь, 2) ложь во спасение и 3) статистику. И я прибег ко лжи второго рода. В дальнейшем я убедился, что она сыграла свою гуманную роль.

Наконец наступил торжественный день! Урусов как-то неопределенно высказался за то, чтобы выбросить учебники, которые он нес от самого ледника. Просто выбрасывать их было, конечно, глупо, и мы не замедлили развести маленький варварский костер. Он горел недолго, какие-нибудь полчаса, но этого было до- ’ статочно, чтобы в этот день глаза у всех повеселели, а сапоги немного просохли.

На шестой день мы уже основательно выдохлись. Главное — кончалось продовольствие, которого взяли не так уж много. Надежды на охотничий промысел в пути, как я говорил, не оправдались: наверное, из-за усталости мы просто были не очень внимательны и могли не замечать животных на темно-сером однообразном фоне тундры с редкими пятнами снега. Но однажды нам все-таки повезло. Это произошло в самый тяжелый момент перехода. Боб Богдашевский — наш лучший охотник — подстрелил двух зайцев. В тот же вечер они были освежеваны и сварены. Получился королевский бульон и, кроме того, каждому досталось еще по солидному куску мяса. Этот ужин придал нам новые физические и, главное, моральные силы.

В месте впадения реки Толля в Клюевку мы должны были встретиться с группой Макеева. Долина Клюевки здесь резко сужается, делая два крутых изгиба в высоких обрывистых берегах, а ниже устья реки Толля становится шире, отсюда открывается перспектива на уходящую вдаль приморскую равнину. Далеко впереди под пеленой серых облаков было море Лаптевых.

Группу Макеева в назначенном месте мы не обнаружили. Не увидели и следов ее пребывания здесь. Это был район депо № б, заложенного Макеевым и Челышевым в мае с помощью «Аннушки». Запасы продовольствия уже использовал проходивший здесь геоморфологический отряд Макеева. Для него ведь и организовывали это депо. Однако в депо осталось немного сухих дров и канистра с бензином. Воспользовавшись этим богатством, мы прогрелись у костра, просушили одежду, обувь, спальные мешки и палатку. Теперь стало веселее.

На одной из речных террас, недалеко от депо № 4, мы неожиданно обнаружили следы старого лагеря: место установки палатки, кострище, заржавленные траки гусениц вездехода. Это могла быть стоянка только изыскателей, по-видимому, группы, в которой работал Сергей Сергеевич Зверлов, прошедший здесь. 15 лет назад.

Итак, группу Макеева мы не нашли. Как потом выяснилось, он ожидал нас в нескольких километрах к северу. После ряда сюрпризов это было некоторым разочарованием, потому что мы рассчитывали на него, как на знатока здешних мест. Но делать нечего — надо двигаться, ведь приближался контрольный срок. Мы -должны были через несколько дней выйти к полярной станции Остров Андрея. Шансов на то, что так и будет, оставалось мало: время потеряно на одной дневке, да и средняя суточная скорость передвижения была ниже, чем предполагалось. Хорошо еще, что Фарид вообще как-то передвигался!

День за днем мы упорно двигались вперед. По-прежнему временами мел поземок, клочьями над заснеженной тундрой висел туман. Но вот остался позади водораздел между средним течением Клюевки и верховьями Харитоновки — левого притока реки Географов.

В одну из ночей, когда до моря оставалось примерно километров 50, меня начал тревожить какой-то неясный гул. Он настойчиво появлялся в отдельные моменты.

Я подумал, что это звуковые галлюцинации, возникающие, может быть, от недоедания и общей усталости.

А может быть, я простудился? Но гул слышал и Урусов, который из-за боли в ноге спал урывками. Нам и в голову не пришло тогда, что нас ищет самолет.

Ведь контрольный срок выхода к морю истекал через несколько дней. А между тем было именно так: нас искали и начали искать ранее истечения контрольного срока. Об этом мы узнали позже.

Весь следующий день мы шли по пойменной террасе реки Географов. До полярной станции Остров Андрея оставалось еще двое-трое суток нашего нескорого хода. Вот тут мои спутники наконец уличили меня в фальсификации сведений о пройденном расстоянии.

Я думаю, что кое-кто догадывался об этом и раньше, но молчал. Ведь если сложить все километры, «подсчитанные» мной, то мы давно должны были быть не только на Острове Андрея, а даже на мысе Челюскин. Сейчас я оказался в положении некоего районного очковтирателя, ежегодно докладывавшего в вышестоящие инстанции о том, что весенний сев начинается на несколько дней раньше, чем в прошлом году, так что в конце концов наступает год, когда этот сев должен происходить в январе или даже в декабре предыдущего.

Но цель была близка, и ребята на меня не обиделись. Все уже чувствовали в воздухе запах моря, которое было не далее чем в 25—30 километрах.

После краткой остановки в середине дня, когда мы согрелись кипятком с сахаром, многие вдруг завертели головами, явно прислушиваясь к чему-то. Опять этот гул, но очень уж отчетливый и знакомый. Сомнений не было —- слышался шум винтомоторного самолета. И вдруг вдали, в створе долины реки Географов, появилась маленькая черная точка, которая наподобие мошки кружила невысоко над горизонтом. Необыкновенное волнение охватило всех: мы сбросили рюкзаки и достали ракетницу.

В воздух взлетели одна за другой две ракеты, хотя трудно было предположить, что днем на таком большом расстоянии их увидят.

«Немного выдержки, парни! Надо разглядеть, куда самолет направляется. Если на нас — подождем, хуже, если в сторону или к морю». Приглядевшись, мы ясно увидели, что самолет приближается. Тогда мы стали пускать ракеты наверняка. Бреющим полетом прямо на нас, вдоль широкой долины, стремительно надвигался самолет. Трижды мигнули на efo плоскостях мощные фары: «Вас вижу».

Потом мы узнали, что это было в 27 километрах от полярной станции Остров Андрея и примерно в 20 кило: метрах йо прямой от побережья моря Лаптевых. Сдерживая радость, все следили за машиной. Самолет ЛИ-2 прошел в 10—15 метрах над нами и, приветствуя нас, покадал крыльями. До сих пор, хотя прошло много лет, в памяти сохранился его бортовой номер: 04205.

Нам надо было договориться. Без радио. Инициатива в этом деле могла исходить только от экипажа самолета. ЛИ-2 сделал заход, и с него сбросили вымпел. Подобрав его, мы прочли записку: «...Если нужна медицинская помощь, сядьте все на снег».

Мы не замедлили это сделать (и Урусов — первый), и нас поняли.. Самолет все время делал над нами круги, видимо, привязываясь к местности и определяя местонахождение.

Вдруг машина опять на бреющем полете пошла на нас. Из открытой двери в фюзеляже вывалился мешок, чуть ли не на наши головы. Второй заход — и еще один мешок, а затем вымпел с запиской. В записке было: «Парни, привет! С этого места не уходите!»

Вряд ли стоит говорить о той гамме чувств, которые испытывали мы все в это время. Мы поняли главное: помощь рядом, все окончится благополучно.

В мешках мы обнаружили несколько буханок теплого белого хлеба, мясные и рыбные консервы, сахар, масло и несколько пачек чая. Между буханками лежала медицинская резиновая грелка. Это нас озадачило. Отвинтив пробку, выяснили, что в грелке спирт.

Восторгу не было предела. Главное, не надо было сегодня идти. Быстро расставили палатку, расстелили мешки, разожгли примус и решили жечь его, не жалея бензина. Закатили раскошный ужин с возлиянием спирта. Он был теплый из-за соседства грелки с хлебом и, кроме того, имел отвратительный привкус резины. Возбужденные событиями, мы совсем не испытывали необходимости в доппинге — хотелось согреться или просто символически отметить памятный для нас день. В этом возбуждении мы даже как-то не догадались охладить грелку с «горючим» в реке, погромыхивавшей на перекатах галькой и отдельными льдинами.

А в палатке было сравнительно тепло и сухо. Жужжал примус, и мы согревались чаем, дружно работая челюстями. Пришлось напомнить кое-кому, что невоздержанность в пище после недоедания может привести к нежелательным последствиям. Это предупреждение возымело действие, и пыл чревоугодничества несколько умерился.

Скоро в палатке все затихло, включая примус.

Так завершился этот день.

Ночь была холодной и ветреной. Беспокойная дремота овладела всеми. Только под утро сон стал крепче, и мы проспали приближение вертолета, знавшего лишь наши координаты: на равнинных пространствах тундры никаких ориентиров не было, кроме многочисленных изгибов речного русла.

В сером утреннем сумраке вертолет обнаружил палатку не сразу, хотя шел на высоте нескольких метров над поверхностью земли. Это был МИ-4. Экипаж помог нам собрать лагерь, свернуть палатку. Фарида в вертолет внесли на руках. Пока наше положение было серьезным, он крепился и кое-как шел, но после встречи с самолетом имел полное право морально размагнититься; может быть, поэтому нога у него болела более обыкновенного.

Мы были на борту вертолета, значит, на пути к дому. Все испытания позади. А как ’же наши геоморфологи?

Ведь они до сих пор сидят, наверное, на станции в ожидании судна.

Так и есть. Мы выяснили это по радио после взлета. Попросили командира залететь на полярную станцию Остров Андрея, хотя он намеревался сразу идти на мыс Челюскин.

Полярная станция Остров Андрея находилась всего в 27 километрах. Мы сразу увидели ее в иллюминатор, как только подлетели к берегу моря.

Через 20 минут мы уже обнимались * с макеевцами, бородатыми и мужественными, хлопали друг друга по плечу и неопределенно спрашивали: «Ну как?». Мы были тоже не менее бородатыми, но гораздо менее мужественными, и даже от похлопывания по плечу нас покачивало.

Сборы были недолги. Попрощавшись с сотрудниками станции, начальник которой, Николай Летуновский, немало помог нашей экспедиции, все взгромоздились в вертолет. Наш путь лежал на мыс Челюскин!

Дальше уже все неинтересно. Через 2 часа мы были на мысе Челюскин, а затем, после завтрака, вылетели на Диксон на ЛИ-2. В полете познакомились с экипажем, командиром которого был Векслер. Летчики с интересом разглядывали наши бородатые лица, расспрашивали, что и как. Мы рассказывали о нашей эпопее кто как умел и представлял себе ее. Многое причем в этих рассказах выглядело даже героически, хотя в переходе (мы это знали) кое у кого были моменты «слабины». Сейчас же на борту самолета все глядели молодцами.

Но все-таки это были уже другие люди: они, как Смок Белью, прочувствовали запах и попробовали вкус «медвежьего мяса».

Несколько часов полета — и вот наконец остров Диксон! Начальный пункт нашей экспедиции — столица западного сектора Советской Арктики, как его называют старые полярники. На Диксоне мы переночевали и привели себя в более или менее божеский вид, вымывшись в отличной бане аэропорта.

На следующий день вылетели в Москву, через Амдерму. В тот же день к вечеру мы были в столице, а назавтра — в Ленинграде, в объятиях коллег по работе, родных, знакомых. Таймырская экспедиция вернулась домой!