Что за моделька?

Могу подсказать по УЗ(украина),об этом написано вдолжостной ЦТ-0106 (порядок покидания Лок.)и в дор .приказах на Дон.ж.д. это пр.665/Н(порядок взаимодействия между ДНЦ и ТЧМ)

Да прям как у нас сейчас, государственный аппарат французской монархии состоял из купленных должностей, причем ее, оказывается, можно было передавать по наследству. Вот только король мог это все исправить, но за деньги, которых не было))

Принцип народного суверенитета признавали и отстаивали и якобинцы, по они его интерпретировали в духе
парламентаризма; по их мнению, народ передавал сувере-нитет своим избранникам, которые и выступали в качестве наиболее истинных и достойных выразителей народных чаяний. Разговоры о неотчуждаемости народного суверенитета они воспринимали как замаскированную контрреволюцию.
Прямая демократия — вот механизм политической власти, казавшийся санкюлотам идеальным. В полной мере она осуществлялась в их организациях: секциях, народных и секционных обществах. Но, возможно, именно прямая демократия обусловила тот факт, что движение санкюлотов не обладало стабильной организационной структурой. А политические действия их всегда отличались определенной незавершенностью. За короткий срок существования несколько раз менялись политические кадры: рядовые движения санкюлотов оставались томи же, а офицеры и унтер-офицеры, поднявшись на волне того или иного народного выступления, завоевав известность, спешили интегрироваться в более «респектабельные» политические структуры.
Санкюлоты понимали народный суверенитет буквально и однозначно: народом они считали самих себя и потому в любой момент могли возложить па себя обязанность за-конодательствовать, управлять и судить. Вот принципы прямой демократии, доведенные до абсолюта. О санкюлотах нельзя сказать, что они были наделены чувством собственного достоинства, они были наделены гораздо большим — чувством исторического достоинства. Они не произносили слово «история», в ту пору оно не было в ходу, но ощущение, что история осуществляется здесь в Париже и они ее главные творцы, их не покидало.
Максимализм политического мышления — источник силы и слабости одновременно. А подчас источник преступлений. Когда 31 июля 1792 г. общее собрание одной из парижских секций объявило, что оно возвращает себе свои права и пе признает более Людовика XVI королем французов,— то был величайший порыв революционной энергии, увлекший за собой тысячи людей, и ни противодействие Законодательного собрания, ни сопротивление швейцарской гвардии не смогли предотвратить взрыв: 10 августа 1792 г. монархия во Франции была ликвидирована. И те же санкюлоты в составе «революционной армии» казнили виновных и невинных в Лионе, их руками представитель в миссии, член Конвента Каррье в Нанте топил баржи с заключенными, с их помощью Тальен, Бар-рас и Фрерон в Бордо и Провансе устраивали массовые казни. В сентябре 1792 г. народный суверенитет получил свое саншолотскоо воплощение в расправе пад содержавшимися в парижских тюрьмах. Конечно, в самих убийствах 2—4 сентября 1792 г. участвовало незначительное количество санкюлотов, по-видимому, не более 300 человек, но каждую тюрьму в те дни окружали огромные толпы народа, одобрявшего эти избиения и готового выступить против любого, попытавшегося бы их остановить.
Демократическое сознание на ранних стадиях своего развития пронизано авторитарностью, тем более неизбежной, что демократы на первых порах всегда выступают в качестве меньшинства, питающего иллюзии, что оно является большинством.

* * *
Сводим ли демократический опыт французской революции к истории народного движения? Вряд ли. Активность народных масс — это условие существования демократии, но не сама демократия. Скорее ее можно охарактеризовать как динамическую систему власти, базирующуюся на трех видах политических гарантий: первая — гарантия свободного развития политического инакомыслия в его идеологических и организационных формах; вторая — гарантия свободного избрания на все государственные посты, занятие которых обеспечивает возвышение над обществом; третья гарантия заключается в легализации всех форм протеста против проявления любого государственного произвола. Демократия это не государственная форма, не социальное движение, а тип политического механизма, тип функционирования власти в минимальной степени отчужденной от населения. Да, именно одновременно и тип, и система власти. Демократия очень сложна по своему внутреннему устройству и в этом одна из причин ее хрупкости.
Демократия имеет свою метафизику, постулаты, в которые любой демократ верит,— иначе больше верить но во что. Есть Геркулесовы столбы, необходимость которых вынужден признать любой человек действия,— беспредельный скепсис в гуманитарной науке и политике обрекает на бессилие или безнравственность. Демократия же зиждется на балансе сил и признает значимость нравственности. С этой точки зрения вряд ли можно оспорить суждение Дж. Дт.юн: «Основа демократии — это вера в способности человеческой природы, вера в интеллект человека и в силу накопленного совместного опыта людей. Это вера не в то, что все это имеется в наличии в окончательном виде, но в то, что, если способствовать, это может расти и быть в состоянии генерировать все в большей степени развитие знаний и мудрости, необходимых для направления коллективного действия>>77.
Путь Франции к демократии начался не в один из великих революционных дней (14 июля 1789 г., 10 августа
1792 или 31 мая — 2 июня 1793 г.). Становление правового государства — одна из важнейших предпосылок демократии. Это становление осуществлялось на протяжении веков, и следует признать, что абсолютистское государство пе было первой ступенью в его развитии, его история восходит к сословной монархии и далее — к правовой регуляции отношений сюзерена и вассалов в рамках классического феодализма.
Есть еще одна грань проблемы. Экономической основой современной (т. е. от эпохи Великой французской революции до наших дней) демократии является рынок, рынок и демократия составляют как бы симбиоз, но если рынок определенное время может развиваться и в условиях политического авторитаризма, то демократия вне рыночной экономики просто невозможна, во всяком случае это доказывает весь предшествующий исторический опыт.
Наконец, создание демократического механизма невозможно и в том случае, если в стране не выработана своя национальная теория демократии, отвечающая традициям и духу национальной политической культуры. Импортированные идеи, лишь пройдя очистительное горнило интеллектуальных мук и длительных размышлений местных патриотов, могут увлечь массы на исторические деяния. Без Монтескье и Жан-Жака Руссо прорыв Франции к демократии не мог бы последовать. Демократический механизм начинает работать только тогда, когда народ проникается чувством кровной необходимости демократии для своего повседневного существования.
Демократия — феномен синкретический, она рождалась не только благодаря усилиям Маратов, Робеспьеров и бунтарей мз парода, по и благодаря деятельности фейянов и жирондистов. Не без доли условности и упрощения движение революции в 1789—1792 гг. характеризуется как переход от авторитарности к олигархии и далее к демократии. Воздействие структур, действовавших в соответствии с принципами олигархии, было существенным и во времена кажущегося господства автократии Старого порядка. Провал реформ, подготавливавшихся просвещенными бю
рократами,— лучшее тому доказательство. R своей борьбе с оппозиционным дворянством ^сударство в 1789 г. попыталось использовать механизм наивной, противоречивой и непоследовательной демократии, породившей Генеральные штаты. Но Генеральные штаты не стали инструментом проведения политики абсолютистского государства. Палата общин (собрание представителей третьего сословия) самоконституировалась в автономный оргап власти. В июне — июле 1789 г. произошло превращение совещательного органа сословного представительства в национальный представительный институт с чрезвычайными полномочиями. Началось становление государственности нового типа. Вехи этого превращения известны: 10 июня 1789 г. собрание третьего сословия приступило к проверке полномочий депутатов всех трех сословий; 17 июня собрание третьего сословия совместно с несколькими присоединившимися к нему депутатами от духовенства провозгласило себя Национальным собранием: 20 июня депутаты поклялись не расходиться до тех пор, пока не будет выработана конституция; 9 июля 1789 г. Национальное собрание провозгласило себя Учредительным. Наконец, 26 августа 1789 г. Учредительное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина — гордый и прекрасный документ, написанный истинно свободными людьми, уверенными в своей силе и правоте. Декларация была и остается по сей день манифестом утопического либерализма. «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах... Цель каждого государственного союза составляет обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека. Таковы свобода, собственность, безопасность п сопротивление угнетению. Источник суверенитета — по существу сама нация. Никакая корпорация, ни один индивид пе AT о гут располагать властью, которая не исходит явно из этого источника... Свобода состоит в возможности делать все, что не приносит вреда другому...» 7в — простые, ясные принципы, будто действительно воплотившие в себе непререкаемые начала политического рационализма. То, о чем авторы декларации не могли говорить раскованно и смело, они не говорили. Лишь в параграфы о свободе слова были введены ограничения, оставлявшие лазейки для произвола и цензуры. О некоторых свободах — собраний, ассоциаций, торговли и промышленности, преподавания — в декларации вообще пе говорилось (прагматизм законодателей был заглушен волной энтузиазма но вовсе не покинул их). Против неопределенных ограничений свободы прессы
протестовал Робеспьер, столь значимые умолчания прошли незамеченными.
Учредительное собрание, гарантируя политические свободы и обеспечивая своей властью их реальность (этим уже закладывались основы демократии), в то же время хотело придать режиму свободы стабильность и потому позаботилось об исключении неимущих слоев населения из политической жизни. Свобода для тех, кто ею умеет пользоваться! В итоге к числу полноправных «активных» граждан было отнесено порядка 4,5 млн французов, большая часть взрослых мужчин и все женщины были лишены избирательных прав. Еще меньшее число граждан голучили возможность становиться выборщиками. Согласно Конституции 1791 г., выборщик должен был удовлетворять следующим требованиям: в городах с населением свыше 6 тыс.— владеть имуществом, приносящим доход, равный стоимости 200 рабочих дней по местным условиям, или нанимать помещение, приносящее доход не менее стоимости 100 рабочих дней; в городах с населением менее
6 тыс.— владеть имуществом, приносящим доход равный стоимости 150 рабочих дней, или арендовать имущество, ценность которого по налоговым спискам равна стоимости 400 рабочих дней; для тех же, кто одновременно является собственником и арендатором, средства по всем этим различным титулам объединяются и так определяется предел, необходимый для признания прав выборщика.
Но Конституция вырабатывалась и принималась на протяжении двух с лишним лет с 1789 по сентябрь 1791 г. К тому времени, когда она была принята, она уже устарела. Народные массы уже были включены в политический процесс, сама новая система не могла существовать без их поддержки, и попытка превратить их в сугубо вспомогательную, пассивную силу (до тех пор, пока сами массы не устанут от политики и не разочаруются в ней) подготавливала лишь дополнительный горючий материал. Развитие революции шло от кризиса к кризису, для их преодоления требовались государственные структуры и механизмы политической деятельности совершенно особого свойства, созданные не на «века», а только на время ис-ключительных обстоятельств.
Революция порождала современное, т. е. демократическое государство, но в ходе своего развития все более множила примеры несовпадения реальной практики с теорией прав человека. Политика подчиняла гражданскую жизнь, хотя имепно ради автономного, беспрепятственного разви158 тия гражданского общества во многом и осуществлялась революция. Б то же время ото временное господство политики над гражданской жизнью составляло один из характерных моментов революционного освобождения.
Порыв к демократии сопровождался отказом от некоторых ее основ, утвержденных в рамках олигархического режима, т. е. движение к демократии изначальпо выступало и как движение к диктатуре.

* * *
Попимание неизбежности войны с европейскими мо-нархиями, борьба за популярность, неодолимое желание дорваться до власти, смутные реминисценции образованных честолюбцев па темы римской республики (пе воображали ли себя жирондисты Бриссо или Верньо римскими сенаторами па парижской политической сцене?) — при всех этих комплексах и страстях как не стремиться к войне, которая могла все дать, утолить самые безумные желания? Только глубочайший кризис делал невозможное возможным. И жирондисты всеми силами вовлекали страну в такой кризис.
Бриссо ожидал, что война повлечет за собой «великие измены». Они вскоре последовали...
Один из параграфов Конституции 1791 г. гласил: «Если король станет во главе армии и направит войска против народа или если он путем формального акта не воспротивится подобному предприятию, выполняемому его именем, то следует считать, что он отрекся от королевской власти» 7Э. Эмигранты, пруссаки и австрийцы действовали от имени Людовика XVI... Возникли легальные основания для отречения короля. Конституционный монарх по своей воле стаповился антиконституционным. Лицемерно прикрываясь Конституцией, Людовик XVI путем поражения и краха страны и государства надеялся восстановить собственное полновластие.
3 июля 1792 г. один из лучших ораторов Жиронды, Верньо, обнажил несовершенство Конституции, которая предоставляла королю законные средства вести антигосударственную деятельность. Но признание несовершенства Конституции логически должно было повлечь за собой призыв к ее пересмотру.
10 августа страна вповь вступила в полосу политической неизвестности. Олигархический режим конституционной монархии оказался непригодным ни для ведения войны, ни для руководства народными массами. В день восстания — 10 августа — был принят декрет о созыве Национального конвента, нового экстраординарного органа. Конвент должен был стать как бы вторым Учредительным собранием, сосредоточивая в своих руках не только законодательную, но также отчасти исполнительную власть. Шла война и победить армии авторитарных европейских монархий можно было только с помощью революционной авторитарности.
При всем отвращении к любым формам автократии именно жирондисты заложили институциональные основы диктатуры. 10 марта 1793 г. Национальный конвент принял декрет о создании Чрезвычайного уголовного трибунала. Судьи этого трибунала избирались не рядовыми гражданами, а членами Конвента относительным большинством голосов, т. е. фактически назначались, назначались и входившие в его состав присяжные заседатели. Решения трибунала принимались к исполнению без права кассации. Одна из статей декрета предусматривала наказание граждан за преступления и проступки, не обозначенные как таковые в уголовном кодексе и других юридических актах Республики. Революционное правосознание тем самым признавалось законной основой для вынесения приговора. Революция, возвещавшая миру, что «никто не может быть наказан иначе, как в силу закона, надлежаще примененного, изданного и обнародованного до совершения преступления» 80, начала отрицать самое себя. В декрете от 4 мая 1793 г. по продовольственному вопросу поощрялись доносители. 5 апреля были расширены полномочия общественного обвинителя Чрезвычайного трибунала: он мог теперь арестовывать и предавать суду без принятия Конвентом специального постановления о возбуждении дела. 25 марта 1793 г. был принят декрет об образовании Комитетов общественного спасения и общей безопасности.
Конвент, в котором доминировали жирондисты, шел навстречу требованиям санкюлотов. Принимались соот-ветствующие декреты, но осуществлять на практике их положения власти не спешили.
Жирондисты не имели силы, чтобы подавить народное движение (этот противник оставался во многом основой их собственной власти), пе смогли они и подчинить народное движение своему влиянию.
Что послужило причиной политической слабости жи-рондистов? Их большая, чем у якобипцев привязанность к имущественным интересам буржуазии? Меньшая гибкость политического мышления? Слишком устойчивая привер-женность припципам либерализма? В чем-то Робеспьер
оказался более глубоким и умелым политиком, чем лидеры Жиронды? Поражение не всегда признак слабости. Жирондисты сошли с политической арены еще и потому, что попытались воспротивиться объективному ходу вещей, который устремлял страну к диктатуре.

* * *
Как совместить всепожирающее честолюбие и стремление к общественному благу? Макиавелли писал: «Люди всегда дурны, пока их не прииудит к добру необходимость» 81. Неужели он прав? И один из величайших революционеров Неподкупный Максимилиан Робеспьер подтверждает своей жизиыо мысль Макиавелли. Осторожный политик, противник войн, народолюбец превратился в тирана, уничтожающего в борьбе за власть даже тех людей, политическое бытие которых служило гарантией существования политической тирании и самого тирана. Достигнув апогея могущества, Робеспьер ослеп. Он стал уничтожать противников, не представлявших реальной угрозы для его власти. Он, являвший собой на протяжении всех лет революции воплощение бесстрастного разума, превратился в жертву подсознательных импульсов. Декрет от 10 июня
1794 г., ради принятия которого Робеспьер использовал всю силу своего авторитета, с точки зрения государственной необходимости абсурден. Он за пределами добра и зла. Уже гильотинированы Эбер, Шометт, Дантоп, Демулен, уже армии Республики одерживают победы на всех фронтах, уже подчинено контролю Комитета общественного спасения движение санкюлотов. И тут принимается декрет
о реорганизации Революционного трибунала, определяется, что он учрежден для того, чтобы наказывать врагов народа. А врагом народа, согласно декрету демократа Робеспьера, может быть признан любой без исключения гражданин Республики — ибо: «Врагами народа объявляются те, кто силой или хитростью стремятся уничтожить общественную свободу... Врагами народа объявляются все, кто пытается помешать снабжению Парижа продовольствием или же вызвать голод в Республике... Врагами народа объявляются лица, виновные в том, что ввели в заблуж-дение народ и народных представителей с целью склонить их к поступкам, идущим вразрез с интересами свободы. Врагами народа объявляются лица, пытавшиеся вызвать упадок духа, для того чтобы способствовать замыслам тиранов, составивших союз против Республики. Врагами народа объявляются лица, распространявшие ложные слухи с целыо посеять в народе раздор и смуту. Врагами народа объявляются лица, старавшиеся ввести в заблуждение общественное мнение и препятствовать народному просвещению, а равно и те, кто старался развратить общественные нравы и общественную совесть, ослабить энергию и чистоту или остановить развитие революционных и республиканских принципов, будь то путем контрреволюционных и злостных сочинений или же путем вся-ких других махинаций...» 82. Наказанием за все преступления, подлежавшие ведению Революционного трибунала, являлась смертная казнь.
Робеспьер добился принятия чудовищного декрета и почти перестал вмешиваться в дела управления: он не появлялся ни в Конвенте, ни на заседаниях Комитета общественного спасения. Тем временем усиливались противоречия как внутри Комитета общественного спасения, так и между ним и Комитетом общей безопасности. Почти двадцатидневное отсутствие в политической жизни Робеспьер прервал в связи с попыткой примирения двух правительственных комитетов. И именно этому примирению воспрепятствовал. 8 термидора Робеспьер обрушился в Конвенте на ярых террористов. Но, отказавшись назвать имена обвиненных им депутатов, он испугал всех, кто мог себя в чем-то упрекнуть. Ночью был составлен заговор.
Переворот 9 термидора явился своего рода коллективным политическим самоубийством. Слабые победили сильных. Болото превзошло Гору.
Добродетель Робеспьера оказалась сильнее его честолюбия. Он отказался от борьбы за власть, когда власть в его руках уже не могла служить добродетели. «Государственная власть, которая знает, что она есть, должна иметь мужество в каждом необходимом случае, где компрометируется существование целого, действовать совершенно тиранически»,— писал Гегель, анализируя природу якобинской диктатуры83. Робеспьер действовал тиранически, отстаивая целое, и он его отстоял, но летом 1794 г. целое распалось. Террористы-взяточники Фрерон, Тальен, Баррас84, бастовавшие рабочие, торговцы, неизменно нарушавшие максимум,— это было целое? Власть ради власти привлекает людей низменных, к их числу Робеспьер не относился.
Вместо заключения
Народ во Франции XVII в.—раздробленная, разрозненная масса: разноликое крестьянство и немногочисленные бедные горожане — подмастерья, слуги, поденщики, бродяги, нищие, контрабандисты. С формально-юридической точки зрения все эти бедняки входили в третье сословие и составляли единое целое с «неблагородными» собственниками: торговцами, буржуа, богатыми ремесленниками, банкирами, низшими служащими государственного аппарата. В действительности единство было совершенно эфемерным. В первый год Фронды в Париже, Бордо и некоторых других городах сложилась пестрая коалиция, в кото-рую вошли магистраты, состоятельные элементы третьего сословия и беднота, но то не был союз третьего сословия. Народ в годы Фронды бунтовал, оставаясь вне политики. Фрондеры, мятежные принцы, мазаринисты использовали массу как орудие своих целей, они не видели в народе ни граждан, ни личностей.
Людовик XIV своими победами и поражениями спо-собствовал национальному сплочению французов. Он приучал дворян быть простыми подданными и тем самым сближал их с третьим сословием, вводя политическое бесправие как норму государственной жизни. Но нивелирование политическое не влекло и не могло повлечь за собой нивелирование социальное.
С эпохи Людовика XIV фрапцузское государство начало отрываться от дворянства и состоятельной прослойки третьего сословия, но оно не обретало опоры и в народе. Шават, Жамере-Дюваль, Мандреп, несмотря па всю их оригинальность как личностей (особенно двух последних), типичны в своем внегосударственном существовании.
Абсолютистское государство в XVIII в. было сильно традициями, а не идеями, обращенными в будущее. Тюрго попытался вдохнуть новую жизнь в старую бюрократическую машину, но не сумел преодолеть консервативную инерцию отторжения... Абсолютистское государство оказалось неспособным руководить развитием общества,
становление гражданского общества превратилось в процесс сугубо автономный и во многом враждебный государственным структурам. Чем далее откладывалось реформирование государства, тем более радикализировалось общество. Идеи богатых и образованных о свободе и равенстве проникали и в народную толщу.
Революция сняла конфликт государства и гражданского общества, привела к стремительной децентрализации власти. Правда, либеральные рациональные схемы — разделения властей (гармонии законодательной, исполнительной и судебной власти), равновесия между столицей и периферией — не были рассчитаны на алогичные условия гигантского кризиса. Либеральные структуры уже в
1792 г. были потеснены структурами демократическими. Жирондистская попытка осуществить синтез и создать либеральную демократию провалилась. Народ создал свои политические организации, свои ячейки власти. Санкюлоты отрицали либерализм во всех его обличьях. На смену либеральной представительной демократии пришла рево-люционная демократия. По сути своей Конвент после восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. уже не был полноценным и полноправным представительным институтом. Принципы прямой демократии потеснили принципы демократии представительной. Народ в лице движения санкюлотов привел к власти политическую группировку, в наибольшей степени отличавшуюся вниманием к его нуждам, якобинцы-робеспьеристы были последовательными демократами, но волей обстоятельств именно они создали диктатуру. Ради утверждения демократии в будущем они начали искоренять демократию в настоящем. Несовместимость революционной демократии и революционной диктатуры породила духовный кризис как Робеспьера, так и якобинской республики. В 1794 г. революционное меньшинство — якобинцы и санкюлоты — потеряло способность руководить страной и государством. Величайший эксперимент XVIII в. слияния государства и народа завершился.


Примечания
Фронда: кризис французского государства в середине XVII века
1 Histoire economique et sociale de la France. P., 1977. T. 1: Dc
1450 a 1660, vol. 1: L’Etat et la Ville. P. 15.
2 См.: Копосов H. E. Абсолютная монархия во Франции XVI—
XVIII веков: (Государственный строй). Л., 1984. Ч. 1, 2; Люб
линская А. Д. Франция в начале XVII века. JI., 1959; Она оке. Французский абсолютизм в первой трети XVII века. JL, 1965; Она же. Франция при Ришелье. Л., 1982; Малое В. Н. Французские государственные секретари в XVI—XVII вв. // Средние века. М., 1966. Вып. 29.
3 Mousnier R. La plume, la faucille et le marteau. P., 1970. P. ISO186.
4 Возмущенные казначеи образовали особую организацию — синдикат с представительством в Париже и специальной кассой, старое, прочно укорененное на местах чиновничество не желало уступать своих позиций. См.: Esmonin Е. Etudes sur la France des XVII et XVIII siecles. P., 1964. P. 16, 25-29.
5 Recueil general des anciennes lois frantjaises depuis l’an 420 jusqu’a la Revolution de 1789/Par mm. Joudon, Decrusy, Isambert. P., 1826. T. 17. P. 204.
® Talon O., Talon D. Oeuvres. P., 1821. T. 1.
7 Парламент в XIII в. был выделен из королевской курии в каче
стве самостоятельного института, долгое время оп являлся верным орудием укрепления королевской власти. В начале XVI в. Н. Макиавелли писал о Парижском парламенте: «В наши дни хорошо устроенным и хорошо управляемым государством является Франция. В ней имеется множество полезных учреждений, обеспечивающих свободу и безопасность короля, из которых первейшее — парламент с его полномочиями. Устроитель этой монархии, зная властолюбие и наглость знати, считал, что ее необходимо держать в узде... зная ненависть народа к знати, ос-нованную на страхе, желал оградить знать. Однако он не стал
вменять это в обязанность королю, чтобы знать не могла его обвинить в потворстве народу, а народ — в покровительстве знати, и создал третейское учреждение, которое, не вмешивая короля, обуздывает сильных и поощряет слабых» (Макиавелли Н. Избр. соч. М., 1982. С. 355).
8 Kossmann F. Я. La Fronde. Leiden, 1954. P. 33.
9 Moote A. Z. The revolt of Judges: The Parlament of Paris and the Fronde, 1643—1652. Princeton (N. J.), 1971. P. 28-29.
10 Recueil general des anciennes lois framjaises... T. 16. P. 533.
11 Cardinal de Retz. Oeuvres. P., 1984. P. 177.
12 Bonne\j R. J. La Fronde des officiers; mouvement reformisle ou re-bellion corporatiste? // XVIIе siecle. 1984. N 4, P, 333.
13 Цит. по: Поршнев Б. Ф. Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623-1648). М.; Л., 1948. С. 81—82.
14 Logie P. La Fronde en Normandie. Amien, 1951. T. 1. P. 97—98.
15 Deyon P. Rapports entre la noblesse fran^aise et la monarchie absolue//Revue historique. 1964. T. 231. Avr.-juin. P. 342.
16 См.: Поршнев Б. Ф. Указ. соч. С. 83.
17 Grand-Mesnil М. N. Mazarin, la Fronde et la presse, 1647—1649. P., 1967. P. 5-6.
18 Journal d’Olivier Lefevre d’Ormesson et extraits des memoires d’Andre Lefevre d’Ormesson. P. 1860. T. 1. P. 101.
13 Memoires de m-me de Motteville sur Anne d’Autriche et sa cour. P., 1891. T. 1. P. 357.
20 Kossmann E. H. Op. cit. P. 36—37.
21 Ibid. P. 34, 37.
22 В середине XVII в. Парижский парламент состоял из большой палаты, пяти палат расследований и двух палат прошений, всего около 200 человек.
23 Moote A. L. Op. cit. Р. 101.
24 Kossman Е. Н. Op. cit. Р. 37.
25 Memoires d’Omer Talon. P., 1827. Т. 2. P. 106.
2e Ibid. P. 109-110; Memoires de m. Joly, conseiller du Roi au Chatelet de Paris. Rotterdam, 1718. T. 1. P. 3; Journal d’Olivier Lefevre d’Ormesson... T. 1. P. 414—416.
,27 Bonney R. J. The French Civil War, 1649-53//European Studies Review. 1978. Vol. 8, N 1. P. 72.
28 Moote A. L. Op. cit. P. 108.
20 Memoires d’Omer Talon. P. 117.
30 Ibid. P. 143.
31 Journal d’Olivier Lefevre d’Ormesson... T. 1. P. 447.
32 Cardinal de Retz. Op. cit. P. 1166.
33 Moote A. L. Op. cit. P. 127.
94 Memoires de m. Joly... T. 1. P. 7.
35 Moote A. L. Op. cit. P. 130.
33 Memoires de m. Joly... T. 1. P. 31.
37 Memoires d’Omer Talon. T. 2. P. 190.
38 Grand-Mesnil M. N. Op. cit. P. 73—74.
39 Cardinal de Retz. Op. cit. P. 1166; Memoires de m-me de Motte-ville... T. 2. P. 118.
40 Lorris P. G. La Fronde. P., 1960. P. 51.
** Registres de l’Hotel de Ville de Paris pendant la Fronde. P., 1846. T. 1. P. 16.
42 Descimon R., Johaud Ch. La Fronde en mouvement: le d£veloppement de la crise politique entre 1648 et 1652 //XVIIе siecle. 1984. N 145. P. 311—312.
43 Mousnier R. Quelques raisons de la Fronde: Les causes des jour-
nees revolutionnaires parisiennes de 1648 // Ibid. 1949. N 2/3. P. 45.
44 Registres de l’Hotel de Ville... T. 1. P. 19.
45 Lorris P. G. Op. cit. P. 55.
46 Ibid. P. 56.
47 Cardinal de Retz. Op. cit. P. 232.
48 Ibid. P. 233.
49 Эти настроения охватили не только часть простонародья, но и буржуа, полноправных горожан Парижа, имевших определенный достаток. О недоверии и враждебном отношении буржуа к королевским министрам и самой регентше писал королевский советник Шатле Ги Жоли (см.: Mfimoires de m. Joly... Т. 1.
P. 30), Об атом же свидетельствуют факты столкновений капитанов городской милиции с их подчиненными, долго не желавшими разоружаться и разбирать баррикады. См.: Registrcs de l’Hotel de Ville... T. 1. P. 29, 30.
50 Carrier 11. La victoire de Pallas et le triomphe des muses? Espuisse d’un bilan de la Fronde dans le domaine litteraire // XVIIе siecle. 1984. N 145. P. 364.
Le carnets de Mazarin pendant la Fronde (sept.-oct. 1648) // Revue hislorique. 1877. T. 4. Mai-aofit. P. 108,
52 Ibid. P. 126.
53 Ibid. P. 126—127.
54 Ibid. P. 115.
55 Journal d’Olivier Lelevre d’Ormesson... T. 1. P. 574.
58 Ibid. P. 576.
57 Ibid. P. 583.
58 Kossmann E. H. Op. cit. P. 79, 83.
59 Цит. no: Lorris P. G. Op. cit. P. 84.
80 Цит. no: Ibid. P. 197.
61 Cardinal de Retz. Op. cit. P. 987.
82 Цит. no: Cabrini A.-M. Mazarin: Aventure et politique. P., 1962.
P. 196.
63 Picot G. Histoire des Etats Generaux. P., 1888. T. 5. P. 274—285.
64 Цит. no: Cabrini A-M. Op. cit. P. 189.
85 Lettres de Cardinal Mazarin a la reine, a la princesse Palatine etc. P., 1836. P. 365.
68 Jacquart J. La Fronde des Princes dans la region parisienne et ses consequences materielles // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1960. Vol. 7. Oct.-dec.
67 Цит. no: Courteault H. La Fronde a Paris. P., 1930. P. 102—103.
8 Feillet A. La misere au temps de la Fronde et Saint Vincent de Paul. P., 1862.
69 Barante de. Le Parlement et la Fronde: La vie de Mathieu Mole. P., 1859. P. 369.
Жизнь и государство Людовика XIV
1 Mousnier R., Labatat J. P., Durand I. Deux cahiers de noblesse pour les Etats Generaux de 1649—1651. P., 1965. P. 53, 105.
2 Villeneuve de. Statistique du departement des Bouches-du-Rhone. Marseille, 1824. T. 2. P. 515-516.
3 Цит. no: Clement P. Histoire de Colbert et de son administration. P., 1892. P. 83.
4 Esmonin E. Etudes sur la France des XVII et XVIII siecles. P.,
1964. P. 27.
5 Lei Ires, instructions et memoires de Colbert/Publ. par. P. Clement. P., 1861. T. 1. P. CXXII.
c Clement P. Op. cit. P. 64.
7 Depping G. B. Correspondance administrative sous le regne de Louis XIV. P., 1851. T. 2. P. 1—8.
8 Clement P. Op. cit. P. 66.
9 Louis XIV. Memoires. P., 1978. P. 34—35.
10 Цит. no: Lettres, instructions et memoires de Colbert. T. 1 P. XXVII.
и Clement P. Op. cit. P. 49.
12 Meyer J. Colbert. P., 1981. P. 61.
u См.: Поршпев Б. Ф. Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623—1648). М.: Л„ 1948. С. 108-109, 690—691. Mongredien G. L’Affaire Fouquet. P., 1956; Dessert D. L’argent et le poivoir: l’affaire Fouquet 11 Hi sto ire. 1981. N 32.
15 Oeuvres de Louis XIV. P., 1806. T. 5. P. 51.
Ie Clement P. Op. cit. P. 58.
17 Meyer J. Op. cit. P. 65, 71.
18 Esmonin E. Op. cit. P. 27.
19 Shennan II. H. The Parlement of Paris. P., 1968. P. 278.
20 Цит. no: Flechier E. Memoires de Flechicr sur les Grands-Jours d’Auvergne eu 1005. P., 1856. P. 310.
21 О. II. У. Голодовки во Франции при Людовике XIV. СПб., 1892. С. 13.
22 Goubert P. L’Avenement du Roi Soleil, 1661. P., 1967. P. 146.
23 Ibid. P. 170.
24 Goubert P. Louis XIV et vingt millions de franfais. P., 1966. P. 90.
25 См.: Люблинская А. Д. Франция при Ришелье: Французский
абсолютизм в 1630—1642 гг. Л., 1982. С. 40.
26 Goubert P. Louis XIV et vingt... P. 91-92.
27 Mousnier R. Les institutions de la France sous la monarchie absolue. P., 1974. T. 1. P. 565.
28 См.: Савин А. И. Век Людовика XIV. М., 1930. С. 85—87.
29 Corvisier A. La France de 1492 a 1789. P., 1972. P. 189.
30 Goubert P. Louis XIV et vingt... P. 160.
31 Цит. по: Савин А. И. Указ. соч. С. 233. Данные о смертности во Фраиции в 1709 г. см.: Chamoux A. Reims au XVIIIе siecle: une population urbaine//La Ville au XVIIIе siecle. Aix-en-Provence, 1975.
32 Савин А. И. Указ. соч. С. 233.
33 Goubert P. Louis XIV et vingt... P. 196.
34 Мелье Ж. Завещание. М., 1954. Т. 2. С. 250.
35 BaiUy A. Le regne de Louis XIV. P., 1946. P. 488.
38 Thireau J. L. Les idees politiques de Louis XIV. P., 1973. P. 12.
31 Bailly A. Op. cit. P. 490—491.
Люди вне государства
1 Lotlin A. Chavatle, ouvrier lillois: Un contemporain de Louis XIV. P., 1979. P. 27.
2 Abrege de tout ce quil sest passe de plus remarquable en siege de la Ville de Lille, l’an 1667, 10 aodt//Annales de l’Est et du Nord. 1907. ann. 3. P. 398.
3 Jamerey-Duval V. Memoires. P., 1981. P. 22.
4 Ibid. P. 134.
5 См.: Коробочко А. И. Из истории социальных движений во Фран-ции в первой половине XVIII в. // Французский ежегодник,
1965. М., 1966.
8 Hisloires curieuses et veritables de Cartouche et de Mandrin. P., 1984; Esmonin E. La veritable figure de Mandrin ou: comment nait une legende? //Esmonin E. Etudes sur la France des XVII et XVIII siecles. P., 1964.
7 Цит по: Коробочко А. И. Указ. соч. С. 45.
8 [Regley]. Histoire de Louis Mandrin depuis sa naissnnce jusqu’a sa mort. Amsterdam, 1755.
9 Comby L. Histoire des savoyards. P., 1977. P. 79.
10 Руссо Ж-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 161—163.
1 Lougier L. Turgot ou le mythe des reformes. P., 1979. P. 21.
2 Oeuvres de Turgot et documents le concernant/Avec biographie et notes par G. Schelle. P., 1922. T. 4. P. 5.
3 Ibid.
4 Lougier L. Op. cit. P. 156.
Фор Э. Опала Тюрго 12 мая 1776 г. М., 1979. С. 151-152.
6 Цит. по: Ардашев П. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору старого порядка, 1774—1789. СПб., 1900. Т. 1. С. 231.
7 Фор Э. Указ. соч. С. 227.
8 Цит. по: Bluche F. Les magistrate du parlement de Paris au XVIII siecle (1715—1771). Besan^on, 1960. P. 275.
9 Фор Э. Указ. соч. С. 250.
10 Там же. С. 254.
11 Подробнее о «мучной войне» см.: Bouis R. A propos de la guerre des Farines // Annales historiques de la Revolution framjaise. 1958. Oct.-dec.; Bouton C. A. Les victimes de la violence populaire pendant la Guerre des farines (1775) // Mouvements populaires et conscience sociale XVI—XVIII siecles (Actes de Collogue de Paris). P., 1985; Rude G. La Taxation populaire de mai 1775 a Paris et dans la region parisienne // Annales historiques de la Revolution fran^aise. 1956. T. 28.
12 Фор Э. Указ. соч. С. 271-272.
13 Анализ списка арестованных лиц см.: Люблинский В. С. Новые данные о майских волнениях 1775 г. в Париже // Вопр. истории. 1955 № 11. С. 114—115.
14 Chassaigne М. La lieutenance generale de police de Paris. P., 1906. P. 71-73.
15 Рокэп Ф. Движение общественной мысли во Франции в XVIII ве-ке, 1715—1789. СПб., 1902. С. 355.
ie Oeuvres de Turgot... P., 1923. T. 5. P. 134-135, 474—475.
17 Ibid. P. 460.
18 Ibid. P. 459.
19 Ibid. P. 463—464.
Опыт революционной демократии
1 Pitre-Chevalier. La Bretagne moderne depuis sa reunion a la France jusqu’a nos jours. P., 1860. P. 149.
2 Ардашев П. Провинциальная администрация во франции в пос-леднюю пору старого порядка, 1774-1789. СПб., 1900. С. 263.
3 Цит. по: Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1938. С. 49.
4 Chassaigne М. La lieutenance generale de police de Paris. P., 1906. P. 239-241.
5 Цит. no: Buisson If. La police: Son liistoire. P., 1958. P. 9. e Discours de Danton. P., 1910. P. 1,
7 Mousnier R. Les Institutions de la France sous la monarchie absolue. P., 1974. Т. I. P. 209.
8 Mayet. Memoire sur les manufactures de Lyon. P., 1786. P. 60; Лотте С. А. «Республиканское сословие»: (Из истории французского иредпролетариата ХУШ'века) //Французский ежегодник, 1900. М., 1901. С. 55.
9 Jacquc J. Vie et mort des corporations: Groves et luttcs sociales sous l’ancien regime. P., 1948. P. 137—138.
10 Laurent G. Jean-Bapliste Armonvillc, conventionnel ouvrier // Annales hisloriques de la Revolution frangaise. 1924. N 3. P. 226.
11 Цит. no: Gaxotte P., Tulard /. La Revolution fran§aise. P., 1975. P. 79.
12 Ibid. P. 87.
13 Toujas R. Le Tiers Etat montalbanais et la seconde assemblee des notables (6 novembre —12 decembre 1788) // Actes du soixante-seizieme congres des societes savantes. P., 1951. P. 201.
14 Laurent G. Op. cit. P. 228.
15 Bouloiseau M. La mort du tiers etat (Rouen, 29 Avril 1789) //Annales de Normandie. 1961. N 4. P. 309, 323.
16 Мерсъе JI.-C. Картины Парижа. М.; JI., 1935. Т. I. С. 52.
17 Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция: Кре-стьянское движение в 1789—1794. М., 1987.
18 Вабеф Г. Соч.: В 4 т. М., 1975. Т. 1. С. 231-232.
19 Lefebvre G. Etudes sur la Revolution fran^aise. P., 1963. P. 373.
20 Цит. no: Codechot J. La prise de la Bastille. P., 1965. P. 235.
21 Цит. no: Ibid. P. 417.
22 Кропоткин П. Л. Великая французская революция, 1789-1793. М., 1979. С. 71.
23 Rude С. The crowd in the French revolution. L.; N. Y., 1967. P. 67—68.
24 Gahiers des plaintes et doleances des dames de la Halle et des
marches de Paris. P., 1789. P. 4-5.
Fournier VHeriticr Cl. Memoires secrets de Fournier l’Americain. P., 1890. P. 27.
26 Цит. no: Gaxotte P., Tulard J. Op. cit. P. 130.
27 Тарле E. В. Соч. T. 2. C. 154—155, 159.
28 Hampson N. Lcs ouvricrs des arsenaux de la marine au cours de
la Revolution frangaise (1789—1794)//Revue d’histoire economi-
que et sociale. 1961. N 3. P. 304.
29 Dupuy R. Les paysans et la politique, 1750—1850//Annales de Bretagne et des pays de l’Ouest. 1982. T. 83, N 2. P. 175.
30 Mathiez A. Le club des cordeliers pendant la crise de Varennes et
le massacre du Champ de Mars. P., 1910. P. 6.
31 См.: Ревунепков В. Г. Парижские санкюлоты эпохи Великой буржуазной революции. JL, 1971. С. 16.
32 Vovelle М. La chute de la monarchie, 1787—1792. P., 1792. P. 199.
33 Mathiez A. Le club des cordeliers... P. 26.
34 Жорес Ж. Социалистическая история французской революции. М., 1977. Т. 1, кн. 2. С. 299.
35 Карамзин Н. М. Соч. М., 1820. Т. 3. Ч. 3. С. 126—127.
39 Ami du peuple. 1791. N 374. P. 8.
37 Rude G. Op. cit. P. 81.
38 Babillard. 1791. 3 juin. N 1.
39 Ibid. 5 juin. N 3.
40 Марат Ж. П. Избр. произведения. М., 1956. Ч. 3. С. 14.
41 Цит. по: Ревунепков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции: Падепие монархии, 1789—1792. JL, 1982.
С. 128.
42 Histoire parlamentaire de la Revolution fran^aise ou Journal des assemblies nationalcs depuis 1789 jusqu’en 1815. P., 1834. T. 2. P. 113.
43 Rude G. Op. cit. P. 90—91.
44 Babillard. 1791. 6 aoflt. N 54. P. 61.
45 Monnier R. Lc Faubourg Saint-Anloine (1789-1815). P. 1981. P. 125.
4fl Babillard. 1791. 2 aofit. N 50. P. 14.
47 Ibid. P. 11—12.
48 Ibid. 7 aoflt. N 55. P. 74—75.
49 См.: Робеспьер М. Избр. произведения. М., 1965. Ч. 1. С. 182.
50 Godechot J. Fragments des memoires de Charles-Alexis Alexandre sur les journees revolutionnaires de 1791 et 1792 // Annales hisloriques de la Revolution franfaise. 1952. N 126. P 176.
51 Geffroy A. Sans-culJot(s) (novembre 1790—juin 1792)//Dictionnaire des usages socio-politiques (1770—1815). P., 1985.
52 Vovelle M. Op. cit. P. 249.
5:1 Цит. по: Тэн И. История французской революции. Харьков, 1912. Ч. 5. С. 114.
Цит. по: Tonneson К. D. La defaile des sans-culottes: Mouvement populaire et reaction bourgeoise de l’an III. Oslo; P., 1959. P. XVIII.
55 В письме от 7 мая 1793 г. к Анаксагору Шометту, прокурору Парижской коммуны, Бабеф, характеризуя депутатов Конвента, через ряд отрицаний косвенно определяет свое представление
об истинных санкюлотах: «Депутаты! Нет среди вас настоящих санкюлотов!.. Почти ни один из вас не происходит из подлинного третьего сословия!.. Третье сословие пе представлено в ареопаге. Нет, иочти ни один из вас, ото видно, никогда не испытал раздирающей боли нужды...» (Бабеф Г. Соч. М., 197G. Т. 2. С. 378).
5в Эбер писал в своей газете «Реге Duchesne»: «Хотите увидеть цвет сапкюлотства, отправляйтесь на чердаки, где ютятся рабочие» (цит. по: Собулъ А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры: Народное движение и революционное правительство 2 июня 1793 года—9 термидора II года. М., 1966. С. 233).
57 Revolutions de Paris. 1793. 23—30 mars. N 194. P. 5.
58 Цит. no: Morineau M. Mort d’un terrorisle... // Annales historiques de la Revolution franijaise. 1984. N 252. P. 332.
■г,э Собулъ А. Указ. соч. С. 298-300.
90 Там же. С. 239—241.
61 Monnier R. Le Faubourg Saint-Antoine (1789—1815). P. 134.
62 Ibid.
63 Собулъ А. Указ. соч. С. 241—242.
ei По переписи 1789 г., проведенной в связи с созывом Генеральных штатов, население Парижа насчитывало 524 186 человек; по данным парижских секций за II—III год Республики, в городе было 640 504 жителя; продовольственная же администрация также в III год Республики исходила из числа 636 772 едока. См.: Собулъ А. Указ. соч. С. 234.
95 Braesch F. Essai de statistique de la population ouvriere de Paris vers 1791II La Revolution franijaise. 1912. T. 63. P. 288.
68 Rude G. Op. cit. P. 123.
97 О восстании 31 мая-2 июня см.: Гордон А. В. Падение жирон-дистов: Народное восстание 31 мая — 2 июня 1793 г. М., 1988.
68 См.: Тонкова-Яковкина Р. М. Движение народных масс Парижа в сентябре 1793 г. // Из историй общественных движений и международных отношений. М., 1957.
69 Собулъ А. Указ. соч. С. 119.
70 Cobb R. Note sur la repression contre le personnel sans-culotte de j795 a 1801//Annales historiques de la Revolution fran$aise. 1954. N 134.
71 Rude G. Op. cit. P. 146—147.
72 Существовало как бы негласное разделение функций: идеологическое обоснование необходимости реорганизации власти брали на себя якобинцы, они же (в первом случае совместно с жирондистами) после того, как в Париже и стране выявилась новая расстановка сил, добивались ее законодательного утверждения. Санкюлоты и их неизвестные или малоизвестные вожаки готовили восстания и добивались их победы, чтобы затем уступить тшасть более умелой и последовательной политической группировке.
13 Цит. по: Mathiez A. La vie chere et le mouvement social sous la terreur. P., 1927. P. 42.
74 Одна из сложностей анализа политических процессов времен Великой революции заключается в том, что политические группировки за предельно короткий срок меняли свои состав и свою программу, сохраняя одно и то же название. Так, говоря о якобинцах 1789—1791 гг., 1791—1792 и 1793—1794 гг., мы по существу имеем в виду различные политические силы. Подчас стремясь упорядочить в своих сочинениях слишком слояшую и противоречивую действительность революции, историки сводят феномен якобинизма к фигуре Робеспьера и двух-трех его единомышленников из Комитета общественного спасения 1793— 1794 гг.
75 См.: Гордон А. В. Указ. соч.
76 Собуль А. Указ. соч. С. 268.
77 Dewey J. The Public and Its Problems. N.Y., 1927. P. 211; цит. no: Миграняп А. М. Политическое участие в буржуазных теориях демократии//Рабочий класс и совр. мир. 1988. № 1. С. 146.
78 Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII-XIX вв. М., 1957. С. 250.
79 Там же. С. 261.
80 Декларация прав человека и гражданина//Там же. С. 251.
81 Макиавелли Я. Избр. соч. М., 1982. С. 371.
82 Конституции... С. 371.
83 Гегель. Работы разных лет. М., 1970. Т. 1. С. 359.
84 О коррумпированности этих членов Конвента см.: Ман
фред А. 3. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1978. С. 387.
Документы и сочинения XVII—XVIII вв.
Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII—XIX вв. М., 1957.
Марат Ж. П. Избр. произведения. М., 1956. Ч. 1-3.
Мелъе Ж. Завещание. М., 1954. Т. 1—2.
Мерсье JI.-C. Картины Парижа. М.; JL, 1935. Т. 1-2. Робеспьер М. Избр. произведения. М., 1965. Ч. 1-2.
Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969.
Французская революция в провинции и на фронте: (Донесения комиссаров Конвента). М.; JL, 1924.
Историография
Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция: кре-стьянское движение в 1789-1794 гг. М., 1987.
Ардашев П. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору старого порядка, 1774-1789. СПб., 1900.
Вовель М. К истории общественного сознания эпохи Великой французской революции // Французский ежегодник, 1983. М., 1985.
Гордон А. В. Падение жирондистов: народное восстание
31 мая — 2 июня 1793 года. М., 1988.
Захер Я. М. Движение «бешеных». М., 1961.
Жорес Ж. Социалистическая история Французской революции. М., 1976-1983. Т. 1-6.
Копосов Н. Е. Французский абсолютизм и финансисты в свете новейших исследований // Французский ежегодник, 1985. М., 1987.
Кожокин Е. М. Французские рабочие: от Великой буржуазной революции до революции 1848 года. М., 1985.
Кропоткин П. А. Великая французская революция 1789— 1793. М., 1979.
! Люблинская А. Д. Франция при Ришелье: французский аб солютизм в 1630-1647 гг. JI., 1982.
; Манфред А. 3. Три портрета эпохи Великой французской ре-волюции. М., 1978.
Малое В. Н. Фронда//Вопр. истории. 1986. № 7.
Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М.; JL, 1928.
Олар А. Политическая история: Французской революции. Происхождение и развитие демократии и республики, 1789-1804. М., 1938.
От старого порядка к революции. Л., 1988.
Поршнев Б. Ф. Народные восстания во Франции перед Фрон-дой (1623-1648). М.; Л., 1948.
Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции: падение монархии, 1789-1792. Л., 1982.
Ревуненков В. Г. Парижские санкюлоты эпохи Великой бур-жуазной революции. Л., 1971.
Ревуненков В. Г. Парижская коммуна 1792-1794. Л., 1976.
Рокэн Ф. Движение общественной мысли во Франции я XVIII веке, 1715-1789. СПб., 1902.
Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской дик-татуры: Народное движение и революционное правительство 2 июня 1793 года 9 термидора II года. М.,
1966.
Собуль А. Первая республика 1792-1804. М., 1974.
Токвилъ А. Старый порядок и революция. М., 1905.
Фор Э. Опала Тюрго. 12 мая 1776 года. М., 1979.
Содержание
Фронда: кризис французского государства в середине XVII века 3
Жизнь и государство Людовика XIV 52
Люди вне государства 81
Либерал в роля бюрократа 94
Опыт революционной демократии . 112
Вместо заключения 163
Примечания 165
Документы и сочинения XVII-XVIII вв. 173
Историография 173

В рамках старого порядка буржуазия вынуждена была искать формы объединения в неполитических организа-циях: академиях, масонских ложах, различного рода куль-турных и научных обществах. Воздействие па принятие политических решений осуществлялось опосредованно — через парламент, легальную и подпольную печать, путем целенаправленного коррумпирования государственного ап-парата. Все это каналы воздействия ненадежные и мало-эффективные, окончательное принятие решения в любом случае ускользало от контроля буржуазии.
Часть буржуазных элементов продолжала входить и корпорации, другая часть относилась к дворянскому со-словию, соответственно и первые и вторые использовали специфические, традиционные формы диалога с королев-ской и местной властью. Общность интересов буржуа впервые совершенно отчетливо проявилась в ходе состав-ления наказов и выборов депутатов в Генеральные штаты. До этого сам характер политической системы старого порядка предопределял выпячивание на первый план про-тивоположных частных интересов различных региональ-ных, профессиональных, сословных, конфессиональных группировок буржуазии.
Захват государственной власти в 1789 г. способствовал консолидации буржуазии как класса. Внутренние проти-воречия буржуазии не исчезли, но они были теперь сведены в систему, которая как единое целое противостояла двум бывшим первым сословиям и королевской власти.
Первичные собрания избирателей, муниципалитеты,

Контрабандист Луи Мандрен 12 июля 1789 года. Камилл Д ему леи призывает народ к оружию

Заседание революционного комитета. II год Республики дистрикты, департаментские власти, Национальное собрание — взаимосвязанные органы, составлявшие государство и его гражданскую основу, все они находились с
1789 г. под контролем буржуазии, более того, буржуазия составляла их плоть и мозг.
Дворянство с формально-юридической точки зрения также служило социальным наполнителем этой системы. По своему имущественному положению подавляющее большинство дворян обладали избирательными правами, могли входить (п входили) в муниципалитеты, законодательный корпус и другие органы новой власти. Казалось бы, овладев правилами новой политической игры, используя свое еще немалое экономическое могущество и преобладающее влияние в таких государственных институтах, как армия, полиция, большинство министерств, дворянство могло вполне успешно отстаивать свои интересы. Но как в рамках старого порядка формирующийся класс буржуазии, играя по правилам, неизбежно проигрывал дворянскому сословию, так и в новых условиях распадающееся дворянское сословие должно было с неменьшей неизбежностью проигрывать классу буржуазии. В итоге дворянство сделало ставку не на интеграцию в буржуазную политическую систему, а на реставрацию прежней дворянско-абсолютистской. Главным инструментом реставрации, ее основной движущей силой должна была послужить королевская власть. Из потрясений первого года революции королевская власть по сравнению с другими политическими институтами старого порядка вышла с наименьшими потерями. Полномочия короля оставались чрезвы-чайно широкими: право приостанавливающего вето на срок двух легислатур, неограниченное право назначения министров, наконец, 25-миллионный цивильный лист. Глава обновленной французской монархии обладал властью, серьезно урезанной с точки зрения самодержца абсолютистского государства XVIII в., и властью, почти безграничной с точки зрения конституционного монарха XIX в.
Перед лицом столь мощной исполнительной власти, к тому же постоянно подталкиваемой дворянством к государственному перевороту, лидеры буржуазии не могли не чувствовать хрупкость создаваемой ими политической системы. Складывалась противоречивая ситуация: с одной стороны, нормальное буржуазпое хозяйствование требовало на раннем этапе развит^ капитализма устранения с политической арены народных масс, с другой — поддержка крестьянства и плебейских элементов города была совершенно необходима буржуа. Эта объективная двойственность политических кадров буржуазии в отношении к «мелкому люду» обусловила и колебания, и непоследовательность в деятельности Учредительного, Законодательного собраний и других новых органов власти.
Благодаря походу на Версаль, повлекшему за собой переезд королевской семьи и Учредительного собрания в Париж, перевес сил в пользу буржуазии обозначился довольно явно. Тут же значение поддержки парижского мелкого люда стало падать в глазах либералов-конституционалистов, ведущей политической силы в Учредительном собрании и в стране. Среди буржуа-патриотов высказывалось даже мнение, что общественную активность простолюдинов следует уже не направлять в нужное русло, а полностью прекратить. Следуя этой логике, уже к концу 1789 г. рабочих и массу мелких собственников вновь вытеснили из сферы национальной политики. Под предлогом их неучастия в уплате налогов декретами октября — ноября 1789 г. их отстранили от участия в выборах во все местные и центральные органы власти.
В то же время, исключив бедняков из «pays legal», по-литические деятели буржуазии отнюдь не решили предоставить массу неимущих самим себе. По мысли не только демократов, но и либералов-конституционалистов, просвещение и политическое воспитание должны были в перспективе из союзника спонтанного, малоуправляемого и потому опасного сделать дисциплинированную наемную армию буржуазии, беспрекословно исполняющую ее волю как при решении хозяйственных, так и политических проблем. Но подход к политическому воспитанию масс у либералов и демократов существенно различался. Первые представляли его как постепенный, очень длительный процесс, в котором себе либералы отводили роль пастырейкультуртрегеров, а «темным» массам —роль пассивных слушателей. Демократы больше полагались на обучение на практике, практика же, по их мысли, должна была не только обеспечить просвещение масс, но привести самих демократов к власти. Для них политическая активность народа являлась одним из важнейших условий их собственного политического триумфа.

* * *
После событий 5—6 октября обстановка в Париже несколько разрядилась. С ноября улучшилось снабжение города хлебом. В то же время укрепившиеся новые власти бес
пощадно пресекали всякие попытки волнений. С одной стороны, репрессии, закон о военном положении вселили страх и неуверенность в недовольных, с другой — многие были уверены, что Учредительное собрание сделает все необходимое для всеобщего благоденствия.
Париж будто вновь обрел свой прежний, дореволюционный вид. Аристократы устраивали балы и приемы. По вечерам светились огнями театры. В квартале СентОноре число роскошных экипажей если и убавилось, то не очень заметно. Парижские магазины поражали воображение обилием и разнообразием товаров. Приехавший в декабре 1789 г. из Бордо студент писал родителям: «Какая роскошь! Богатство, выставленное напоказ в бесчисленных лавках, ослепляет глаза, уставшие от созерцания всего этого великолепия!»
К весне 1790 г. социальная структура высших классов почти не изменилась: эмиграция была еще незначительной. Правда, теперь в официальных бумагах дворяне назывались «буржуа», но, потеряв титулы, они сохранили имущество, а нередко и посты в администрации. Впоследствии, анализируя ход революции, не лишенная проницательности светская дама писала: «...после великих бурь наступали периоды спокойствия, и это более всего вводило нас в заблуждение. Если бы ужасные события разви-вались непрерывно, люди (имеются в виду дворяне-контр-революционеры. — Е. К.) собрались бы с силами и, возможно, в конце концов даже победили бы, но так как, преодолев первые препятствия, поток замедлял свое течение, мы расслаблялись, питая надежду, что все закончилось, и... забывали принять необходимые меры предосторожности» 26.
Власти, юридические порядки были новые, для рабочего же человека мало что изменилось. Оттесненные в духовное гетто сугубо материальных интересов, рабочие, даже подавая робкие протесты против своего полного политического бесправия, подчеркивали свою абсолютную лояльность по отношению к Учредительному собранию и новым вождям нации. Рабочие Сент-Антуанского предместья в петиции от 13 февраля 1790 г. униженно просили даровать неимущим гражданам право голоса и одновременно обложить их прямым налогом в 35 ливров в год (уничтожив при этом косвенные налоги). Обращались они к законодателям не как равные к равным: «Ваши законы для нас — оракулы £амой мудрости» или «Если ваша мудрость сочтет нужным благоприятно отнестись к нашей просьбе, мы будем счастливы... Если произойдет обратное, законодатели, наше непоколебимое усердие будет лишь более активным и более гражданственным;
вы всегда увидите в нас своих усерднейших защитников». В другой петиции от 9 сентября 1790 г. рабочие СентАнтуанского предместья заявляли о своей преданности «собранию, королю, всем гражданским и военным начальникам, и особенно генералу Лафайету» 27.
II тем не менее с конца осени 1789 до лета 1791 г. революционный процесс хотя и замедлил свой ход, но не остановился.
В некоторых провинциальных городах рабочих допускали в Национальную гвардию: вначале многие из них устремлялись в ее ряды по той простой причине, что время, затраченное на патрулирование города, оплачивалось им как рабочее. А ходить с ружьем по улицам менее утомительно, чем стоять у станка или верстака. Но не только сугубо экономические мотивы привели работников в Национальную гвардию: многим казалось, что революция дала им шанс вырваться наконец из рутины повседневности, дала шанс шагнуть в иную жизнь, и тогда вступление в Национальную гвардию обретало уже политический, мировоззренческий смысл; тогда становится понятным, почему рабочие будут не только нести патрульную службу, но и с готовностью отправятся впоследствии в опасные походы в Вандею и Бретань на подавление мятежей28. Среди не-имущих постепенно выкристаллизовывалось политически активное меньшинство. Многие же простолюдины предпочитали не лезть в политику без особой надобности. В ту же Национальную гвардию далеко не все стремились записаться.
18 июня 1790 г. Учредительное собрание приняло закон, который исключал пассивных граждан из состава Национальной гвардии, наоборот, все активные объявлялись обязанными нести в ней службу, если желали сохранить свои гражданские права. Вскоре выяснилось, что для многих гражданские права не такая уж большая ценность. В Боже более 85% активных граждан из числа земледельцев не записались в Национальную гвардию, у ремесленников и торговцев таких оказалось 33%, у состоя-тельных буржуа —27%. В Сомюре земледельцы были не столь индифферентны — лишь 25% добровольно расстались с гражданскими правами, среди ремесленников и лавочников 27% не записались в гвардию, среди буржуа — 21%, среди наемных рабочих — 52% 2Э. Даже в эпоху революции народ надо было приобщать к политике, объяснять ее смысл и значение.
В Париже особую роль в политическом просвещении плебейских масс играл Клуб прав человека и гражданина, более известный под названием Клуба кордельеров. Чтобы стать его членом, достаточно было платить 2 су в месяц, но на заседания допускались и вовсе неимущие, которые не могли заплатить даже эту скромную сумму. В хартии кордельеров, принятой 27 апреля 1790 г., говорилось, что главная цель клуба — выявлять злоупотребления властей, вскрывать различные нарушения прав человека и подвергать их суду общественного мнения30.
Весной 1790 г. в Париже возникло первое братское общество — объединение, еще более демократическое по составу, чем Клуб кордельеров. Его основал безвестный учитель пансиона Клод Дансар; он собирал в библиотеке монастыря якобитов (там же, где заседал и Якобинский клуб), ремесленников и разносчиков фруктов и овощей своего квартала с их женами и детьми, чтобы читать и объяснять декреты Национального собранияЭ1. Лишь на десятый месяц существования братского общества одна из парижских газет поместила о нем заметку. К тому времени были созданы еще два объединения подобного же рода: Общество друзей секции Библиотеки и Общество победителей Бастилии. К лету 1791 г. такпх обществ в Париже насчитывалось уже более десяти, получили они распространение и в провинции. В городах Франции к 1792 г. от 2 до 8% мужского населения было охвачено сетью этих демократических организаций32.
В Париже в большинстве своем они следовали политической линии Клуба кордельеров. А именно на заседаниях этого клуба подвергались критике кумиры, ниспровержения которых требовал дальнейший ход развития революции. Когда Лафайет подал в отставку с поста главнокомандующего Национальной гвардией, многие секции обратились к нему с петициями, умоляя остаться. Кордельеры осудили сервильный дух этих петиций, неразумное превознесение достоинств честолюбивого генерала. Они не простили Барнаву его выступления в защиту сохранения рабства в колониях. Они поддержали суровые филиппики Марата против Мирабо, обвинившего знаменитого трибуна в продажности и предательстве 33. Благодаря Демократической прессе и брауским обществам сказанное на заседаниях Клуба кордельеров расходилось по всему Парижу. Закрадывавшиеся в умы простолюдинов сомнения находили подтверждение и поддержку. Незыблемые еще недавно авторитеты подвергались эрозии. Путь оказывался свободным для дальнейшей радикализации сознания, для поиска новых лидеров.
Братские общества и клубы являлись не только центрами пропагандистской деятельности, постепенно они все более обретали значение организующего начала народного движения. Те члены или даже лидеры общества, которые хотели ограничиться политико-просветительской работой, оказывались вне их рядов. Так, К. Дансар в марте 1791 г. был вынужден покинуть общество, им самим созданное. Избавлялись демократические организации и от людей, в том числе неимущих, которые за деньги, в силу прочно укоренившихся ИЛЛЮЗИЙ ИЛИ просто мечтая о возвращении любой ценой общественного спокойствия, поддерживали Лафайета и других «умеренных». Проводя большую чистку своих рядов в декабре 1790 г., Общество победителей Бастилии прямо объявило, что чистка на-правлена против тайных агентов Лафайета.
В мае 1791 г. под председательством редактора газеты «Меркюр насьоиаль» республиканца Франсуа Робера был создан Центральный комитет народных обществ. В середине июня ЦК обратился к Национальному собранию с адресом, в котором выразил требование отменить деление граждан на «активных» и «пассивных»; адрес подписали председатели 13 братских обществ.
Два принципа лежали в основе объединения людей в народных обществах: территориальный и политический. В каждое общество входили преимущественно граждане одного квартала. Все их члены придерживались приблизительно одних и тех же политических взглядов.
В ту пору политическими кумирами парижского про-стонародья, в том числе объединенного в братских обществах, были Мирабо, Робеспьер и Марат. Характеризуя этот политический синкретизм народных масс, Ж. Жорес писал: «В своем революционном сознании, более широком, чем все партии со всей их ненавистью, парод примирял все силы Революции: Мирабо. Робеспьера, Марата. Народные общества ставили бюст „неподкупного** Робеспьера рядом с бюстом Мирабо, обвиненного в продажности...» 34
После событий 5—6 октября 1789 г. вплоть до февраля 1791 г. Париж не зиал вспышек массового негодования.
Изменение политического сознания плебейских элементов происходило без эксцессов, мирно и «разумно». И казалось, процесс этот затрагивал лишь сравнительно небольшую часть граждан. Так, молодой Н. М. Карамзин, путешествовавший в 1790 г. по Франции, писал: «Не думайте однако ж, чтобы вся нация участвовала в трагедии, которая играется ныне во Франции. Едва ли сотая часть действует, все другие смотрят, судят, спорят, плачут или смеются, бьют в ладоши или освистывают, как в теат-ре» 35. Казалось, быт и сознание широких масс очень мало изменились в начальный период революции. Монархические чувства французов оставались внешне неизменными, более того, Людовик XVI был даже популярен. С этим вынужден был считаться даже столь отважный человек, как Марат, не боявшийся выступать против самых различных «святых» и широко распространенных политических предрассудков. В феврале 1791 г., склоняя голову перед народным мнением, он писал о Людовике XVI: «По большому счету это именно тот король, что нам нужен. Мы должны благодарить небо за то, что оно нам его даровало» 36.
Борьба с королевской властью в 1790 —первой половине 1791 г. часто принимала завуалированные формы. Нередко политический расчет, тонкий политический ход очень трудно отличить от искренних мнений и поступков людей. Вплоть до весны 1791 г. демократы редко осмеливались открыто выступать против института королевской власти и против Людовика XVI лично; их борьба приняла форму своеобразной заботы о короле. К стремлению максимально ограничить, в том числе путем народной «заботы», свободу действий короля примешивалось ис-креннее беспокойство демократов, что король может быть похищен аристократами и его имя и он сам будут использованы в контрреволюционных целях. Зимой 1790/91 г. эти опасения уже широко разделялись парижским населением.

В феврале 1791 г. распространился слух, что главная башня Венсеннского замка соединена с Тюильри подземным ходом, который будет использован для похищения или побега (возникло уже и такое подозрение) короля. Рабочий люд Сент-Антуанского предместья стал упорно поговаривать о необходимости разрушить эту проклятую башню. Патриотов возмущало, что Венсеннский донжон вновь, как и в старые времена, стали использовать в качестве тюрьмы.
28 февраля более тысячи рабочих под командованием офицера Национальной гвардии пивовара Сантера отправились в Венсенн. Но Лафайет с отрядом в 1200 человек воспрепятствовал разрушению донжона, он подверг Сантера дисциплинарному наказанию, а 64 участника похода на Венсенн были арестованы37.
Весной 1791 г. стали меньше говорить об угрозе похищения короля и все больше — о его планах бегства. 18 апреля народ и национальные гвардейцы не выпустили из Парижа королевское семейство, отправившееся на пасхальную мессу в Сен-Клу. Не помогли уговоры Лафайета, на них отвечали бранью и клялись, что не дадут королю уехать.
Помимо постоянно просачивавшихся новых сведений о действительно готовившемся побеге королевского семейства, плебейство Парижа весной и в начале лета 1791 г. волновали нехватка звонкой монеты и развивавшаяся на этой почве спекуляция. Так, утром 3 июня 1791 г. несколько женщин и около 150 рабочих столпились на тротуаре улицы Вивьен, почти напротив пассажа Радзивил, где по вечерам большие деньги спускались в бириби, модную в то время азартную игру. Рабочие возмущались: их труд оплачивался ассигнатами , которые невозможно было реализовать по номинальной стоимости. Потери составляли до четверти зарплаты. Проходимцы же из пассажа Радзивил загребали звонкую монету, а потом ее продавали несчастным, живущим честным трудом. Услышав эти жалобы, человек в серой с красным куртке и помятой шляпе предложил: «Так как муниципалитет и Национальная гвардия ни черта не делают, надо самим навести порядок — разнести воровскую лавочку,— с этими словами он поднял над головой трость.— И если за мной последуют, я готов встать во главе, выгнать всех мерзавцев и вздернуть их, если они вздумают сопротивляться». Какойто кожевник возразил энергичному незнакомцу, что это неподходящий способ добиваться справедливости, лучше обратиться к законным властям и донести им на мошенников. Большая часть рабочих с ним согласилась38.
О финансовых аферах и спекуляции на ассигнатах постоянно говорили в Пале-Руаяле, продолжавшем и в 1791 г. играть роль общественного центра Парижа. Но более всего парижан беспокоил все-таки готовящийся побег короля, именно по этому поводу разгорались особенно жаркие споры. Иной раз дело доходило почти до потасовок. Одни утверждали, что все это чепуха, ложные слухи, никуда король не собирается бежать, другие им тут же отвечали, что так могут говорить только люди, купленные Лафайетом зэ.
Хотя современники с достаточным основанием говорили про Людовика XVI, что он «обладал храбростью женщины в момент, когда она рожает», и сколько-либо серьезное решение королю было принять всегда чрезвычайно трудно, 20 июня 1791 г. Людовпк XVI все-таки отважился на отчаянный поступок: он попытался тайно покинуть столицу своего королевства. Немного в истории найдется государственных деятелей, которые совершили бы шаг столь же катастрофический для своего дела и собственной судьбы.
Утром 21 июня три артиллерийских выстрела оповестили парижан о бегстве короля. Улицы заполнили возбужденные толпы, в местах наибольшего скопления людей появились отряды Национальной гвардии; демократические клубы, общества, секции заседали почти непрерывно. В некоторых секциях начали раздавать оружие рабочим и зачислять их в Национальную гвардию. Пассивные граждане пытались и самовольно захватывать оружие.
Те же парижские рабочие, которые совсем недавно в марте 1791 г. выражали искреннее беспокойство по поводу здоровья приболевшего тогда короля, теперь отпускали в его адрес выражения не из самых цензурных. От былой популярности вмиг не осталось и следа. Вполне в унисон с настроением парижского плебейства 22 июня Марат писал в своей газете: <<С двух точек зрения Людовик XVI недостоин вновь вступить на троп: он либо опасный идиот, который должен быть низложен, либо опасное чудовище, которое надо задушить, если только хотят обеспечить общественную свободу и благо народа» 40.
Клуб кордельеров 22 июня принял составленный Ф. Робером адрес к Учредительному собранию, в котором требовал «либо провозгласить немедленно, что Франция больше уже не монархия, что она республика, либо по крайней мере подождать, чтобы все департаменты, все первичные собрания высказались по этому важному вопросу, прежде чем во второй раз ввергнуть прекраснейшее государство в мире в оковы и цепи монархизма» 41. Создавшаяся обстановка впервые за время революции позволила Роберу и его единомышленникам перейти от абстрактной пропаганды иа*тему желательности и теоре-тической возможности республиканского строя во Фрап
ции к формулированию политической республиканской программы.
II все же, несмотря на недоверие патриотически на-строенных простолюдинов к Людовику XVI, летом 1791 г. республиканцам не удалось добиться преобладающего влияния среди парижских рабочих и мелких собственников, этой мобильной массы великих дней революции. Демонстрация на Марсовом поле (17 июля 1791 г.) закончилась трагически во многом потому, что сила была на стороне муниципальных властей. Лафайету, Байи, Национальной гвардии противостояло хотя и значительное, но все еще меньшинство активных участников революции (даже если принимать в расчет исключительно население Парижа).
Петиция, составленная Клубом кордельеров и возложенная 17 июля на алтарь отечества на Марсовом поле для сбора подписей, содержала основные пункты республиканской программы. До того как прибыла Национала пая гвардия, расправившаяся с республиканской демонстрацией, около 6 тыс. человек подписали петицию. Значительная часть подписей принадлежала малограмотным людям, а множество крестов на ней оставили и вовсе неграмотные 42. После кое-кому из арестованных демонстрация на Марсовом поле виделась как выступление рабочих. Один чистильщик обуви, описывая сопротивление, оказанное вооруженной силе, говорил исключительно о рабочих. Арестованный портной обвинял Национальную гвардию, что она стреляла в рабочих, как по птицам43.
События на Марсовом иоле еще долго служили предметом споров и столкновений. Даже в приличных кафе говорили, что во всем произошедшем виноваты муниципалитет и командующий Национальной гвардией 44. Простонародье вообще не стеснялось в выражениях, высказываясь о предательских «синих мундирах». В начале августа в предместье Сент-Антуан арестовали владельца кабачка за рассуждения на тему, какие скоты национальные гвардейцы, раз они слепо повинуются своим начальникам. Три месяца спустя в тюрьму посалили грузчикапосыльного приблизительно за такого же рода высказывания 45.
Расстрел на Марсовом поле, с одной стороны, обнаружил, что перевес сил все еще сохранялся за либеральными монархистами, с другой — он ускорил их крах как политической партии. Лафанет и другие фейяны уже давно не вызывали особых симпатий у парижских рабочих
я мелких собственников, теперь же, после расстрела безо-ружных демонстрантов, ненависть к ним не скрывали. Бывшее третье сословие раскололось не только по социально-экономическому, но н по политическому признаку.
Недовольство установленными властями с логической последовательностью подталкивало людей с большим вни-манием отнестись к политическим оппонентам Лафайета, Байи и их единомышленников. ^ величивалось число республиканцев, и их пропаганда находила все более сочувственный отклик. Наряду с голосами известных сторонников республиканского строя — Робера, Демулена, Кондорсе — теперь раздавались голоса десятков их недавно обращенных последователей п сторонников.
В первые годы революции у французов, и особенно парижан, быстро сложилась привычка высказывать вслух свое мнение по любому политическому вопросу. И вот летом и осенью 1791 г. на улицах Парижа, в садах ПалеРуаяля и Тюильри, в кафе все чаще стали звучать республиканские речи. Власти были бессильны бороться с этой спонтанной и даже непреднамеренной агитацией. Хроникер повседневной политической жизни, газета «Бабийяр» то и дело сообщала о случаях подобной агитации.
В Сент-Антуапском предместье расклеивались афиши, в которых неизвестный автор призывал народ повесить короля, королеву и все их семейство. Полиции удалось арестовать расклейщика, им оказался юный ученик сапожника, которому хозяин поручил это дело46. В одном из кафе республиканские идеи попробовал пропагандировать депутат колониального собрания острова Гаити, но завсегдатаи на него зашикали, и он вынужден был ретироваться 47. По-иному развивались дискуссии па улице, где нередко в них вмешивались рабочие, обеспечивая перевес одной пз сторон не только своими логическими построениями, по и другими способами. Осенью 1791 г. обозначился переход значительной части парижских рабочих на позиции республиканизма. В этом отношении характерна сценка, описанная газетой «Бабийяр». События развернулись перед афишей «Крик петуха», имевшей либерально-монархическое содержание. Кто-то из добропорядочных граждан отметил, что «петух» может уже не столь усердствовать, защищая монархию, республиканцы более не смеют высовываться. На что другой гражданин в круглой шляпе ему тут же возразил: «Республиканизм в сердцах всех патриотов, штыки принудили его скрыться, но это ненадолго». (В это время к говорившим приблизилась большая группа рабочих.) «Я отлично понимаю,—продолжал человек в шляпе,—почему активные граждане любят «петуха» и короля. Монархия защищает состояния и предохраняет от народных выступлений. Но что за дело неимущим до правительства, которое заботится лишь о сохранении собственности, для них его деятельность бесполезна, а часто и опасна. Большинство людей отнюдь не являются собственниками, по суверенитет осуществляет именно большинство. Мы хотим правительства, которое поделило бы богатства между всеми людьми и на всех жителей страны в равной степени возложило бы общественные обязанности. Подобное может дать только Республика. Те, кто отстаивает монархию,—враги народа и равенства». Воодушевленный этими словами ребенок протянул руку, чтобы сорвать афишу, но ему помешали, а на оратора даже кто-то замахнулся тростью, но республиканца загородили рабочие. Оказавшийся вблизи патруль Национальной гвардии предотвратил столкновение48.
На споры и раздумья о государственном устройстве Франции, об ее экономическом положении, отношении к королю осенью 1791 г. все больший отпечаток стало накладывать ощущение неизбежности войны. Либералыконституционалисты обвиняли демократов в том, что именно их бунтовщические взгляды вызывают опасения европейских дворов и принуждают монархов начать превентивную войну, пока «революционная зараза» не перекинулась на их страны. Простой люд ожидал войну со смешанпым чувством гнева и страха.

Осень и первая половина зимы 1791/92 г. прошли спокойно. В народе по-прежнему жаловались па нехватку серебряной монеты, поругивали Национальную гвардию... Изменилось разве что отношение к войне. Воинственную декларацию Брнссо, произнесенную 20 октября в Законодательном собрании, многие восприняли с энтузиазмом. Спекуляция на чувстве национальной гордости нередко приносит большие политические дивиденды, но в ти же время это один из самых опасных видов спекуляции, ибо он прямым путем ведет к войне.
Осенью 1791 г. воинственные настроения охватили большую часть населения, особенно в городах. Угар веры в спасительную роль насилия начал распространяться по стране. Сильные ЛИЧНОСТИ ИЗ правящих классов помышляли об экономических выгодах, территориальных приобретениях, удовлетворенных амбициях; простые люди Франции думали о свободе своей родины, защите очага, помощи таким же, как они, бедным и обездоленным в борьбе против тиранов. Ни те ни другие не догадывались, что от войны потеряют все. Среди политиков-демократов Робеспьер чуть ли не единственный считал, что интересы революции требуют не разжигания войны, а, наоборот, максимума усилий, чтобы ее избежать49.
Впрочем, вспышка энтузиазма осенью 1791 г. длилась недолго. Повседневные заботы даже самых воинственных бедняков вынуждали их забывать о героическом ради удовлетворения простых человеческих нужд.
Экономические неурядицы могут долго действовать людям па психику, вызывать возмущенные разговоры, пересуды... год, два, десять, но в один прекрасный момент наступает предел терпению. И от слов народ переходит к делу. Французы редко бывали склонны терпеть экономический маразм годами. Продолжавшееся в течение
1791 г. падение стоимости ассигнатов привело к серьезному обесцениванию зарплаты многочисленных категорий наемных работников. Возраставшая эмиграция дворян и духовенства вызвала хронический кризис в ряде ремесленных профессий. Непосредственным толчком к народным выступлениям в январе 1792 г. послужили перебои в снабжении столицы сахаром и кофе и резкий рост цен на сахар, кофе и другие продукты питания.
В предместьях Сент-Антуан, Сен-Марсо, Сен-Дени, в секциях Гравилье и Бобур женщины пз простонародья врывались в магазины, заставляли торговцев продавать товары по прежним низким ценам. Лишь отряды полиции и Национальной гвардии сумели защитить буржуа от «народной таксации».
20 апреля 1792 г. Франция объявила войну королю Богемии и Венгрии (такой формулой подчеркивалось, что Франция собирается воевать с королевским домом Габсбургов, а не со Священной Римской империей). Французские войска вступили на территорию Бельгии. Патриоты ожидали побед французского оружия и восстания бельгийцев, но бельгийцы не восстали, а французская армия вскоре начала отступление. Можно было не читать газету Марата и не слушать речей Робеспьера, мысли об измене приходили в голову даже людям, неискушенным в политике. Давно утвердившееся в общественном сознании мнение, что королева Франции — глава ненавистной «австрийской партии», не требовало дополнительных до-казательств. Но теперь и Людовик XVI не внушал доверия. Королевская власть становилась невыносимой, нельэя было вести войну имея во главе государства изменника.
Неудачи французской армии поставили страну перед угрозой иностранной интервенции. Требовались срочные меры по укреплению государственной безопасности. Законодательное собрание под влиянием широкого общественного негодования приняло в конце мая — начале июня три декрета: о высылке неприсягнувших священников, роспуске королевской гвардии и создании под Парижем 20-тысячного лагеря федератов. Король, уверенный в близкой победе интервентов, согласился только на роспуск своей гвардии, а два других декрета утвердить отка-зался. 13 июня он уволил в отставку мшшстров-патриотов. пользовавшихся народной поддержкой, и призвал к власти фейянов.
Зрелость гражданского сознания патриотически настроенных парижан в годы революции не раз проявлялась в том, с какой мужественной легкостью они переходили от разговоров к делу. Негодование поведением двора закончилось 20 июня массовой демонстрацией и подачей петиции Законодательному собранию и королю.
20 июня батальоны Национальной гвардии Сен-Марсельского и Сеит-Антуанского предместий, подмастерья с пиками, лавочники, мужчины, женщины, дети продефилировали по улицам Парижа, передали свою петицию депутатам Собрания. А вечером, возможно, в немалой степени неожиданно для самих себя демонстранты оказались в королевских апартаментах. Королю пришлось выслушать достаточно энергично выраженные требования национальных гвардейцев и простолюдинов. Раздавались возгласы: «Долой право вето! Вернуть министров-патриотов!» Коронованную особу запросто называли «толстым Луи», время от времени демонстранты выкрикивали: «Дрожите тираны, вот санкюлоты!» 50
Прямых последствий события 20 июня не имели, если пе считать неслыханного до того в истории Франции унижения королевской власти; последние остатки сакралыюстн, во всяком случае в глазах парижского мелкого люда, этот институт утратил. Многие еще чисто почеловечески снисходительно относились к королю, зная о его тяжких прегрешениях против нации, ему их не то чтобы прощали, а как бы отпускали. Приходила на ум мысль из былых времен: какой-никакой, а все-таки король. Но личностью высшего порядка его пе признавал уже никто. Политически же активные простолюдины, те, которых летом 1792 г. уже повсеместно стали называть
санкюлотами, считали Людовика XVI тираном, клятво-преступником, человеком, виновным во многих бедствиях и поражениях Франции. И судьба короля все в большей степени начинала зависеть именно от воли санкюлотов, ибо на их стороне теперь была сила.
10 августа явилось конкретной реализацией этой силы, воплощением ее в победоносном ‘восстании и установлении нового органа власти — повстанческой Коммуны Парижа. Коммуна 10 августа представляла собой первый институт власти, не только непосредственно порожденный народным движением, но и сохранивший с ним органические связи после победы.
* * *
С 1789 до лета 1792 г. народное движение проделало огромный путь. Вместе со всей страной оно совершило скачок из полуфеодального мира старого порядка в мир четко сформулированных норм буржуазной политики. Простолюдины. штурмовавшие Бастилию, боролись под лозунгами «Да здравствует король! Да здравствует третье сословие!», вместе с бюстом Неккера несли по улицам Парижа бюст принца Филиппа Орлеанского. Представление о расстановке политических сил было столь же смутно, сколь и сама расстановка. Аморфной аристократической партии противостояло не менее аморфное, правда гораздо более действенное, третье сословие; королевский двор еще не успел опомниться от долгой борьбы с аристократами п лишь начинал осознавать, что аристократы — его единственная реальная опора в стране. В хитросплетениях политики 1789 г. народ разбирался как бы на ощупь, почти инстинктивно. Сама сфера политики, эта специфическая сфера борьбы за власть, претерпевала кардинальное преобразование: на смену борьбе клик приходила открытая борьба классов и представлявших их партий.
В 1792 г. третье сословие было уже глубочайшим образом расколото. Облик основных буржуазных политических партий достаточно прояснился. Народное движение республикаппзпровалось, и уже одип этот факт знаменовал собой гигантский скачок в его политическом развитии. Устранение фигуры короля делало политическую сцену гораздо более ясной и понятной. Простолюдины поддерживали ту партию, которая в наибольшей степени выражала готовность идти навстречу их требованиям. Социальное, народное движение превращалось в непосредственно политическое движение санкюлотов.
Само определение «политический» указывает на то, что данная форма социальной активности направлена на изменение или полное устранение существующей власти в обществе. Наиболее политически активные элементы парижского плебейства стали ставить перед собой подобного рода цели лишь после Вареннского кризиса. Республиканская демонстрация на Марсовом поле явилась первым политическим актом нарождавшегося санкюлотского движения. Характерно, что сам термин «санкюлот» (и производные от него) получил широкое распространение лишь с лета 1791 г.51 Но в то время это слово имело ругательное значение, использовали его преимущественно сторонники аристократов и либералов-констнтуционалистов.
Сдвиг в семантике слова санкюлот произошел, по-видимому, лишь во второй половине 1791 — первой половине
1792 г. Пежоратпвное значение было потеснено, а затем и вытеснено значением почти сакральным. Революция ведь тоже имела свои святыни, неуважительное высказывание о нации, Конвенте или тех же санкюлотах могло дорого стоить человеку. С весны 1792 г. о санкюлотах с огромным пиететом стала писать демократическая пресса. Именно с той поры устами папаши Дюшена Эбер начал призывать: «За пики, отважные санкюлоты! Наточите их получше и выпустите дух из аристократов» 52.
Народное движение обрело имя, был совершен один из первых шагов на пути к политической самоидентификации, осознанию сущности нового исторического феномена. Но события слишком опережали процесс познания. Если обозначение новых явлений происходило почти синхронно с их рождением, то процесс их теоретического осмысления явно запаздывал. Образовывался разрыв. Ряд — слово, термин, понятие — не имел завершения. Звена «понятие» недоставало. Слово не успевало обрести соответствующее ему понятие, как теоретическое осмысление обозначаемого данным словом явления теряло смысл, ибо само явление исчезало.
Так было и с явлением санкюлотпзма. В 1792—1794 гг. что значит слово «санкюлот», знали все, теоретически же истолковать этот феномен не мог никто, а к концу 1795 г. его уже можно было не истолковывать: движение санкюлотов стало историей.
Существовал разрыв между практической деятельностью людей и ее осмыслением, их практическим и теоретическим разумом.
Специфика санкюлотизма как одного из важнейших элементов революционного процесса состоит в том, что он представлял собой массовое политическое движение, а современники, даже из числа политиков того времени, обращали внимание прежде всего на его социальную сущность.
Санкюлотами часто называли просто бедных людей как бы вне зависимости от характера их политических убеждений. На заседании Якобинского клуба 29 вапдемьсра II года Республики член Конвента Лапланш рассказывал о своей миссии в Жер: «Священники пользовались всеми удобствами в местах своего заключения, санкюлоты же спали в тюрьмах на соломе. Первые снабдили меня тюфяками для последних»53. По существу идентичны представлениям Лапланша о санкюлотах представления видного жирондиста, мэра Парижа в 1791—1792 гг. Ж. Петиона, который утверждал: «Когда говорят о сан-кюлотах, то имеют в виду не всех граждан, исключая дворян и аристократов, а лишь тех, кто ничего не имеет в отличие от всей массы собственников» 54. Человек совершенно иной ориентации, будущий глава «заговора равных», Г. Бабеф также считал санкюлотами бедных, неимущих людей55.
Встречались и более определенные социальные харак-теристики: среди городского плебейства цветом санкюлотства Эбер считал рабочих5в.
Социально-экономические отличия санкюлотов виделись современникам гораздо более ясно, чем их политическое своеобразие. Конечно, Лапланш, Эбер, Бабеф не могли не видеть политическую сторону санкюлотизма: патриотизм санкюлотов подразумевался всегда как нечто само собой разумеющееся, казалось, что человек из народа не может не быть патриотом, сторонником революции. Но совершалась невольная передержка — патриотизм отождествлялся с сапшолотизмом. Получалось, что санкюлоты — это просто последовательные республиканцы из простонародья и каких-либо идей, отличных от идей яко-бинцев, они по имеют. Более того, союзники из числа бур-жуазных политиков воспринимали в 1792 — первой половине 1793 г. специфические установки формировавшейся санкюлотской идеологии как установки, чуждые духу народа, духу санкюлотизма. Якобинцам-робеспьеристам, как никакой другой политической группировке времен Великой революции, была свойственна иллюзия, что истинные нужды и стремления народа лучше всего (в том числе лучше самого парода) понимают именно они, якобинцы.
Санкюлоты признавались в качестве особой социальной группы, но пе особого политического и идеологического течения. Единой и неделимой республике должна была соответствовать единая и неделимая нация.
Но, как часто бывает, идеологические мифы навязывали одно видение мира, а реальность прорывалась сквозь них совсем в ином обличье. Часть людей из народа осталась в стороне от революционных событий, часть поддержала контрреволюцию. Пассивный консерватизм 1789—
1791 гг. в 1792—1793 гг. превратился в пожар гражданской войны в Вандее, в мятежи в Лионе, Тулоне, Марселе и многих других местах. Крестьяне, ремесленники, лавочники, рабочие оказывались на стороне пе только федералистов-республиканцев, по и роялистов.
Якобинцы были с народом, но со своим, сапкюлотским, народом. Газета «Парижские революции», близкая по духу установкам Робеспьера, весной 1793 г. вводила определенное разграничение между народом и санкюлотами и даже более того: она выдвигала обвинения против «ложных санкюлотов». В одном из мартовских номеров 1793 г. на ее страницах говорилось о бедствиях Франции: «Кажется, все силы объединились, чтобы заставить народ отдаться первому же авантюристу, который захочет им овладеть.
О дьявольское наваждение! Что? Неужели у нас будет... нет сил закончить фразу, написать это кощунственное, мерзкое, богопротивное слово! Нет! Этого не будет... Не так ли, отважные санкюлоты?.. Вы совершили революцию, вы ее защитите и завершите, несмотря на все происки королей, министров, дворян, священников, богатых эгоистов, всяких ничтожных и нейтральных людишек, ложных санкюлотов, которые пытаются затесаться в ваши ряды, подражают вашим манерам, вашей одежде и все ради того, чтобы лучше вас обмануть» 57 Верно подметив явление, журналист (возможно, это был Сильвен Марешаль, редактировавший в 1793 г. газету) дал ему неверное толкование: для него «ложные санкюлоты» — это имущие элементы, подделывающиеся под санкюлотов. Преодоления идеологического мифа не произошло, представление о том, что санкюлоты — это истинный парод, это народ, поддерживающий якобинцев, лишь обрело дополнительное подтверждение и разъяснение. Конечно, мифологизм сознания якобинцев был особого рода. Удержаться у власти и благополучно прожить многие годы, пе расставаясь с излюбленными мифами, удается лттшт» бюрократам времен народной спячки. Якобинцы обладали счастливой способностью
обретать свои мифы и забывать о них в зависимости от ситуации. Бесстрашные практики революции, они не продержались бы у власти и дня, если бы в практических делах не оставляли в стороне даже самые дорогие их сердцу и уму мифы. Безжалостно подавляя роялистские и федералистские мятежи, они уничтожали врагов, не изнуряя себя метафизическими изысканиями: кто из противников на самом деле санкюлот, но сбитый с пути истинного священниками и аристократами, и кто враг, неумолимый и прирожденный. Точно так же к побежденному врагу они подходили трезво и реалистически. Неустрашимый сподвижник Робеспьера Кутон говорил о плененных вандейцах: «Я думаю, что пи к каким пагубным последствиям не приведет, если мы избавим от смертной казни женщин, детей, стариков и всех тех из землепашцев и рабочих, которые среди разбойников не занимали никакого гражданского или военного поста» 58.
Сохранились данные о политических кадрах парижских секций II года Республики. Среди деятелей секций периода наивысшего подъема революции различались три категории. Первая — это комиссары гражданских комитетов, вторая — члены революционных комитетов, третья — санкюлоты-активисты, группировавшиеся с осени 1793 г. преимущественно в секционных обществах.
Гражданские комитеты секций были созданы в соответствии с муниципальным законом 21 мая — 27 июня
1790 г., занимались они в основном административными вопросами. Во II году сфера их деятельности — это прежде всего контроль за распределением продовольствия и оказание вспомоществования, они осуществляли также функции наблюдения, следили за исполнением ордонансов и постановлений муниципалитета. За свою работу комиссары гражданских комитетов долгое время не получали никакого вознаграждения, лишь 6 флореаля II года Конвент постановил выплачивать им 3 ливра в день5#. До этого декрета должность гражданского комиссара могли отправлять только люди, имевшие досуг и определенный достаток.

Из 343 комиссаров, числившихся по спискам II года,— 91 человек (26,2%) жил на доходы от своей собственности (это рантье, отошедшие от дел лавочники, ремесленники, лица свободных профессий), 252 человека (73,8%) часть своего времени отдавали административным обязанностям, часть — основной профессии (среди них ремесленников было 120 человек, далее шли лавочники, мелкие торговцы —81, лиц свободных профессий — 42, предприни-мателей — 8 человек). Созданные по инициативе санкюлотов революционные комитеты (законы от 21 марта и 17 сентября 1793 г. лишь фиксировали уже сложившееся положение вещей) занимались выдачей свидетельств о гражданской благонадежности, проверкой документов военных, имели право подвергать последних аресту, если их документы оказывались не в порядке, следили за иностранцами, арестовывали граждан, не носивших национальные кокарды. Революционные комитеты имели более демократический состав, чем комитеты гражданские. Из 454 комиссаров II года Республики 206 (45,3%) — ремесленники, 84 (18,5%) — лавочники и торговцы, 55 (12,1%) — подмастерья, слуги, разнорабочие, 52 (10,5%)—лица свободных профессий, 22 (4,8%) — служащие, 20 (4,6% ) — рантье, люди, живущие на доходы от собственности, 13 (2,8%)—предприниматели 60. Среди наиболее многочисленной социальной категории комиссаров, обозначенной в документах словом «ремесленник», встречались люди с определенным достатком, но чаще это были бедняки, зарабатывавшие на хлеб насущный исключительно своим трудом. О члене революционного комитета в одной из секций Сент-Антуанского предместья сапожнике Эмбле говорили: «Работящий человек... кормит семью трудом своих рук» 61; известно, что он проживал с женой и двумя маленькими детьми в небольшой комнатушке на шестом этаже дома на улице Дюваль. Другой комиссар, горшечник Шарль Дени Депель, имея пять человек детей, снимал комнату всего за 60 ливров в год. Цена красноречиво говорит о качестве этого жилья. Члены революционных комитетов были не только беднее, но и моложе гражданских комиссаров. Из 23 революционных комиссаров Сент-Антуанского предместья три четверти не достигли возраста 45 лет. Были среди них и совсем молодые люди. Сапожнику Эмбле, пользовавшемуся большим авторитетом в секции Кенз-Веп, в 1793 г. исполнилось только 22 года, чуть постарше были комиссары Буайе, Анрие, Ваконе 02.
Из политических кадров движения санкюлотов самым демократическим элементом, безусловно, являлись секционные активисты. Имеются данные о социальном статусе 514 санкюлотов-активистов. Ремесленники преобладают и в этой категории: их 214 (41,6%), торговцы составляют 15,7% (81 человек), 64 активиста (12,4%)— рабочие, 40 (7,7%) — слуги, приказчики, посыльные, 45 (8,7%) — служащие, 35 (6,8%) — лица свободных профессий, разного рода рантье всего 10 (1,9%), предпринимателей 4 (0,7%) 63
Но, определяя социальный облик участников движения санкюлотов, нельзя ограничиваться характеристикой его политических кадров, его организаторов. Движение имело не только своих офицеров и сержантов, но и массу рядовых. Комиссары и активисты секций отличались решительностью, энергией, развитым для того времени политическим сознанием, по их было немного, серьезную силу они представляли благодаря тому, что за ними стояли сотни и тысячи простых людей. Эта мобильная, к сожалению, безымянная для истории масса состояла в значительной степени из рабочих.
Согласно различного рода подсчетам, в Париже конца XVIII в. проживало порядка 524—640 тыс. человек64, рабочее население составляло приблизительно половину: 250 972 (считая детей и жен рабочих) в5. Именно из этой среды вышли большинство участников великих революционных дней: 14 июля и 5—6 октября 1789 г., 17 июля
1791 г., 20 июня и 10 августа 1792 г. В моменты наивысшего подъема движения санкюлотов — 31 мая — 2 июпя и 4—5 сентября 1793 г., 12 жерминаля и 1—4 прериаля III года (1 апреля и 20—23 мая 1795 г.) — те же плебеи — рабочие и мелкие собственники — будут вновь составлять революционные колонны.
31 мая и 2 июня 1793 г. в отрядах Национальной гвардии и революционной милиции, окруживших Конвент, были люди, для которых потеря одного рабочего дня была очень ощутимой; и секции, чтобы возместить ущерб, понесенный этими бедными участниками восстания, обратились к Парижской коммуне с просьбой оказать санкюлотам определенное вспомоществование. Особенно много нуждавшихся в такого рода помощи оказалось в секциях Септ-Антуаиского предместья, а также в секциях Круа-Руж, Гравилье, Монмартр.
Секция Моптрей представила список 2946 нуждавшихся, секция Кенз-Вен — 2039, Круа-Руж — 1458, Гравилье — 1458, Монмартр — 1438, Бон-Коисей — 1400, Инвалидов — 1358, Попенкур — 97066. Эти цифры не безлики, они позволяют представить, какая сила принудила Конвент ради-кализироваться, исключив из своих рядов 29 депутатовжирондистов 67.
Социальный характер движения 4—5 сентября 1793 г. определен достаточно четко. Газеты единодушно отмечали, что среди манифестантов в то дни преобладали рабочие.
4—5 сентября движение санкюлотов достигло пика своего влияния в Париже и во Франции. Конвент не только одобрил политические меры, принятия которых добивались санкюлоты, по и в принципе согласился па введение всеобщего максимума68. Очень точно охарактеризовал сентябрьские события, их внутренний механизм А. Собуль. Он писал: «Движение зародилось в самой гуще народа... вожаки секций и клубов придали ему направление и возглавили его... Это именно они, сильные поддержкой народных масс, увлекли за собой Коммуну, Якобинский клуб, Конвепт и, наконец, Комитет общественного спасения» в9.
Переворот 9 термидора нанес тяжелый удар санкюлотскому движению. Была отстранена от власти политическая группировка, опиравшаяся на это движение, и, хотя формально переворот не был направлен против организаций санкюлотов, не случайно вскоре после гибели робеспьеристов последовали репрессии и против активистов секций70.
Ослабленное, отчасти дезориентированное движение санкюлотов тем не менее не сошло с политической сцепы в 1794 г. Несмотря на преследования властей, организации санкюлотов продолжали действовать. Собирались народные секционные общества, проводили агитацию демократические клубы. Особой популярностью пользовались Общество республиканской добродетели в секции Обсерватории и клуб на улице Вер-Буа, о котором говорили, что его посещают в основном «рабочие и другие малообразованные люди, которых легко увлечь на опасный путь» п. Весной, когда экономическое положение народных масс стало совершенно невыносимым, санкюлоты попытались перейти в контрнаступление. Одно за другим последовали восстания 12 жерминаля и 1—4 прериаля.
В требованиях, выдвинутых инсургентами в жерминале и прериале, явно прослеживается преемственность с лозунгами санкюлотов II года Республики. Когда 12 жерминаля восставшие ворвались в зал заседаний Конвента, на тульях шляп у многих из них были написаны слова: «Хлеба и конституцию 1793 г.».
Движение санкюлотов обладало автономностью по от-ношению к якобинцам, политической партии в наибольшей степени опиравшейся именно на санкюлотов. Даже народные восстания 10 августа 1792 г. и 31 мая — 2 июня 1793 г., обеспечившие переход власти: первое — в руки жирондистов в блоке с якобинцами, второе — непосредственно в руки якобинцев, подготавливались и осуществлялнсь с согласия яКобипцев, по вне их реального практического руководства72. Выступления же 4—5 сентября
1793 г. имели целью оказать давление на власть, т. е. на Коммуну, Конвент и комитеты — органы, находившиеся под контролем якобинцев. Наконец, в жермииале и прериале, в период нисходящего развития революции, инсургенты-санкюлоты действовали уже исключительно на свой страх и риск.
Тезис об автономности движения санкюлотов по отношению к якобинцам предполагает и определенную самостоятельность санкюлотской идеологии. Родившаяся в эпоху кризиса религиозного сознания, оказавшегося неспособным аргументировать необходимость установления политического государства буржуазии, идеология как форма отражения действительности охватывает прежде всего сферу политико-правовых отношений. Смысл ее существования и смысл ее специфики — оправдание претензий (реализуемых или уже реализованных) той или иной социальной группы па власть. Идеология отнюдь не относится к элитарным, скрытым формам общественного сознания, в ней всегда заложена неистребимая страсть завоевания новых адептов. Интерпретация ее редко является делом свободного творчества, гораздо чаще за правильностью интерпретации следит специальный аппарат, представляющий собой одну из важнейших составных частей политического движения, партии или государства.
При изучении духовных предпосылок становления сан-кюлотской идеологии следует обратиться к дореволюционным временам. Например, к «мучной войне» 1775 г., когда отцы участников революции, а частично и сами будущие санкюлоты требовали установления твердых цен — максимума на хлеб и муку. Идеи жесткого регулирования экономики, государственного или муниципального контроля над колебанием цен пронизывали многие выступления городского плебейства конца XVIII в. От этих идей рабочие, мелкие ремесленники, лавочники не отказались даже в период наибольшего упоения словом «свобода» в 1789—1791 гг. А в 1792 г. движения «таксаторов» развернулись уже в полную силу. Бедняки в таксации цен видели единственное средство сделать доступными для них простейшие предметы потребления.
Одновременно опн пытались доказать органичность таксации новому революционному порядку. «Гнусные скупщики и подлые капиталисты нам заявляют, что конституция утвердила принцип свободы торговли. Так ли
это?.. Не говорится ли в четвертом параграфе Декларации прав человека: «Свобода допускает совершение любых деяний, кроме тех, что наносят ущерб другому человеку»,— и не гласит ли параграф шесть: «Закон не в праве защищать действия, направленные во зло другому человеку...» А теперь мы вас спрашиваем, законодатели, наши представители, разве не причиняется зло теми, кто скупает продукты затем, чтобы потом перепродать их как можно дороже?» — обращались к законодателям в январе 1792 г. члены парижской секции Гобеленов 73. Ссылками на Декларацию прав человека и гражданина будущие санкюлоты обосновывали свои экономические требования, из которых постепенно вырастала целая экономическая программа, которая явится составной частью их идеологии.
Хорошо известно, что экономические устремления мелкого люда даже наиболее демократично настроенные якобинцы74 вплоть до весны 1793 г. считали ложными и незаконными. Только в конце апреля — начале мая 1793 г. якобинцы поддержали требования плебейства об изъятии из обращения звонкой монеты и введения максимума цен75. А еще в феврале находившаяся под их влиянием Коммуна подавила попытку самочинного установления максимума. Экономические воззрения якобинцев менялись под воздействием сатгкюлотского насилия. Правда, якобинцы в отличие от жирондистов (которые ввели первый максимум, но не добивались его осуществления) действительно сумели осознать необходимость регулируемой экономики в условиях острейшего кризиса. Жирондисты, уступив на миг силе, остались в душе непоколебимыми сторонниками свободной торговли.
Отличия между идеологией якобинизма и идеологией санкюлотов имелись и в области политико-правовых представлений. Одно из важнейших отличий — отстаиваемая концепция демократии: якобинцы являлись последовательными приверженцами норм парламентской демократии (лишь изредка и с опаской признавая нормы прямой) , санкюлоты — сторонниками прямого народоправства.
Что касается идей и практики прямой демократии времен революции, то их истоки следует искать не в античной древности и даже не в трудах Ж.-Ж. Руссо. Парижские простолюдины, толпами стекавшиеся в ПалеРуаяль летом 1789 г., вряд ли задумывались о том, как голосовали в Афинах или Спарте; немногие из них и слышали-то эти названия. Практика прямой демократии рождалась в крике, шуме, порой в потасовках. Обрушившийся
па людей режим свободы слова позволял экспериментиролать всласть. И люди творили, не задумываясь о формах, в которых воплощалось их политическое творчество. Был Пале-Руаяль: его сады, галереи, беседки. Накричавшись до хрипа, отсюда отправлялись простолюдины к Бастилии и в Национальное собрание, в Якобинский клуб и к Арсеналу за оружием... Шли добиваться осуществления принятых ими решений, прямая демократия подразумевала и прямое действие... Такую же роль, как Пале-Руаяль, спорадически играли рынки и просто очереди у магазинов.
К идее, что народ должен сам решать свою судьбу, французские простолюдины пришли стихийно. 14 июля 1789 г., 5—6 октября того же года, а также в ходе других бесчисленных выступлений в городах и деревнях они кардинальным образом меняли социальный и экономический облик своей страны. В теориях Руссо рабочий люд плохо или вообще не разбирался. Но сама действительность наталкивала теперь простых людей на мысли, которые ранее были впервые во Франции провозглашены великим философом. Действие во многом предшествовало теории. Такое часто случается в бурные периоды революции. Идеологию создавали массы, точнее, их безвестные таланты, авторы петиций, прошений, эфемерных брошюр; профессиональные идеологи шли впереди их на полшага, а подчас и тащились у них в хвосте. Действия совершались под влиянием чувств страха, голода, ненависти. Лишь впоследствии революционно настроенные мастера т подмастерья, лавочники и рабочие поняли, что так и должно быть, что именно они и должны определять: каким образом долита развиваться Франция, какой политический строй ей более всего подходит.
Часто получалось так, что массы уже ощущали тот или иной новый революционный принцип, уже являлись его сторонниками... оставалось кому-нибудь только произнести слово, и здание новой идеологии надстраивалось еще на один этаж. Уже в 1789 г. мелкий люд па практике осуществлял принцип народного суверенитета. А в 1792 г. санкюлоты будут его выдвигать осознанно и с присущей им категоричностью. Секция Сите 3 ноября 1792 г. заявляла, что «любого человека, который сочтет себя облеченным народным суверенитетом, будет рассматривать как тирана, узурпатора общественной свободы, достойного смерти» 7в.

Предшественником Тюрго па посту морского министра был Буржуа де Буан, человек д’Эгийона. Инертный и ма-локомпетентный в делах своего ведомства, по приходу к власти Людовика XVI он быстро оказался в числе кандидатов на замещение. Первоначально Морепа рекомендовал на его место интенданта морского ведомства в портах и колониях де Клюньи. Де Клюньи обладал тем плюсом, что советовался с Морепа в период его длительного пребывания не у дел. Но против де Клюньи нашлись возражения у короля. Тогда и родилась идея привлечь Тюрго. За спиной Тюрго не было ни клики, пи влиятельпых родственников. Его связь с энциклопедистами была, конечно, подозрительной, но энциклопедисты, с точки зрения Морепа, не представляли собой политической силы. Опасения короля, также не испытывавшего больших симпатий к философам, старику удалось преодолеть, а при встрече застенчивый и нескладный интендант из Лиможа понравился Людовику, столь же нескладному и застенчивому. Слухи о том, что Тюрго избегает женщин, еще более укрепили симпатию короля: он сам, находясь уже несколько лет в законном
браке, еще не приступил к исполнению некоторых простых супружеских обязанностей.
Тюрго недолго руководил морским ведомством. При-близительно через месяц после его назначения, 24 августа, в день Св. Варфоломея, канцлер Мопу и аббат Террэ получили отставку.
Весть была встречена в Париже с ликованием. Толпа носила по улицам два соломенных чучела: одно в канцлерском одеянии, другое в сутане. Люди веселились, зубоскалили над бывшими министрами, отпускали в их адрес крепкие ругательства. В конце концов чучело генерального контролера сожгли, а чучело канцлера повесили у позорного столба, который стоял в то время около церкви Св. Женевьевы. Подобные представления продолжались несколько дней. Отставку Мопу и Террэ люди восприняли не только как устранение ненавистных министров, но и как симптом грядущих перемен. И в среде простого народа и в «хорошем обществе» заговорили о возвращении старого парламента и отмене реформы Мопу.
Зимой 1770/71 г. Мопу при полной поддержке других членов «триумвирата» разработал проект ликвидации Парижского парламента. Согласно королевскому указу, члены парламента были изгнаны из столицы без суда и следствия, их должности конфискованы, просьбы об отставке удовлетворены.
Важнейшие судебные прерогативы парламента, а также право регистрации были переданы реорганизованному Большому совету, который стали называть новым парламентом. Его члены уже не являлись владельцами своих должностей, вступление в должность было возможно только по достижении 25 лет. Новый парламент имел гораздо более ограниченную юрисдикцию. Главное, он отличался полной покорностью монаршей воле 4.
Насколько пользовался уважением и популярностью среди парижан старый парламент, настолько же был непопулярен парламент Мопу. 27 августа, казнив очередное чучело смещенного канцлера, толпа направилась к Дворцу правосудия выразить свое отношение к членам нового парламента. Смехом и свистом приветствовали первого президента парламента г-на де Николаи, вышедшего из дворца; остальным магистратам пожелали поскорее освободить занимаемые ими места. Ночью у Дворца правосудия был устроен фейерверк, а беспорядки достигли уже такого накала, что нескольких человек ранили, а одного, бывшего полицейского чиновника, убили. Спокойствие не воцарилось и на следующий день. Первому президенту парла-мента пришлось выдержать осаду в собственном доме 5.
В такой обстановке Тюрго стал генеральным контролером финансов.
Прежде чем принять этот пост, он заручился торжественным обещанием короля поддерживать все его начинания. Мечта сбылась: Ани Робер Жак Тюрго достиг такого положения, что мог приступить к реализации своей экономической доктрины.
Один из самых проницательных государственных деятелей времен Людовика XV, маркиз д’Аржансон, рассматривая эволюцию французского государства в конце XVII — первой половине XVIII в., отмечал: «Бесспорно, более всего усилилось ведомство финансов. Оно совокупило под своим началом вопросы общего управления, торговли, денежного обращения и всего, что связано с банковскими делами и состоянием частных лиц. Таким образом, во Франции история развития монархии со времени Кольбера находится в прямой зависимости от истории министров финансов»
Действительно, во всяком случае поминально, Тюрго обладал теперь значительной властью. Но ее надо было расширять и укреплять. Собственно говоря, высокий пост не дает автоматически человеку большой власти, скорее, он предоставляет законные основания для ее приобретения. Остальное уже зависит от личности. Можно сказать, что в случае с Тюрго обретение поста и законпо причитавшейся генеральному контролеру власти почти совпало по времени. Но проблема в том, что совершенно различный объем власти требуется для осуществления реформ и для обычного рутинного управления делами.
Рутина — это первая опасность, с которой приходится столкнуться реформатору. Текучка дел затягивает, на мелочи уходят силы и время. Будней государственного управления не избежал и Тюрго. Некоторые текущие проблемы он решал легко и быстро. Достаточно безболезненно и оперативно он осуществил частичное обновление аппарата генерального контроля: привлек единомышленников из числа людей науки — Кондорсе, Дюпон де Немура, Морелли, а также опытных и честных администраторов, которых он знал по опыту службы интендантом.
Тюрго воспротивился вступлению в силу арендного договора о передаче домеииальных земель откупщикам. Систему откупа королевского домена, приводившую к многочисленным злоупотреблениям, он заменил системой прямого обложения и сбора налогов, осуществляемого специальным государственным управлением. Тогда же, в первые месяцы своего пребывания в должности генерального контролера финансов, он ограничил произвол «королевских селитроваров», отменил круговую поруку при сборе налогов и провел еще некоторые либеральные нововведения. Главное же, чего добился Тюрго осенью 1774 г.,— это принятие эдикта об отмене рыночных ограничений па торговлю зерном по всей территории страны, за исключением Парижа. Циркулярные письма с текстом эдикта были разосланы генеральным прокурорам и интендантам 19 сентября, 20 сентября эдикт был опубликован. Он открывался длинной преамбулой, напоминавшей ученый трактат, написанный простым, по очень скучным языком. Парижская газета «Журналь историк» откликнулась па эдикт суровым замечанием: «Целая куча ученых рассуждений, псе эти писания просто предел педантизма... адепт, который из кожи лезет вон, чтобы навязать другим свою доктрину». Единомышленник Тюрго из числа эконо-мистов, аббат Бодо саркастически отметил: «Два противо-положных слоя народа ничего в этом не поняли: придворная знать и высший слой городского населения, а равно и чернь. Уже давно я заметил, что между этими двумя крайностями существует полное совпадение склонностей и мнений». Были, впрочем, и восторженные отзывы7.
Тюрго решил пойти на резкое сокращение государственного вмешательства в хлебную торговлю в очень неблагоприятный для этого год. Со всех концов страны поступали сообщения о неурожае. Но страсть доктринера оказалась сильнее практического разума политика. Генеральный контролер финансов не стал откладывать проведение реформы. Предвидя возможность беспорядков, он лишь рекомендовал интендантам поощрять купцов пользоваться новыми условиями торговли и бдительно следить за теми, кто подстрекает народ и пытается его взбунтовать. Уже в самом начале своей деятельности Тюрго вынужден был заняться бедствием, наносившим ущерб и обществу и государству. Еще в 1771 г. на юго-западе Франции были вспышки эпизоотии. Три года спустя болезнь крупного рогатого скота вновь стала распространяться. Вакцинация в ту эпоху была неизвестна. Болезни можно было противопоставить только забой пораженных животных и жесткую изоляцию охваченных бедствием районов. Приходилось заставлять крестьян забивать быков и коров, выплачивая им за это лишь частичную компенсацию.
За нарушение предписанных администрацией мер приходилось карать самым безжалостным образом. Борьбу с эпизоотией Тюрго взвалил на свои плечи: быки, коровы, телята, карантин, использование войск, противодействие государственного секретаря по военным делам де Мюи... Все это продолжалось и в 1774 и 1775 гг. Отвлекало, вызывало раздражение, а тут еще приступ подагры... Не хватало времени на обдумывание больших политических вопросов.
Самым неотложным из них был вопрос о восстановлении старого парламента. «Без парламента нет монархии»,— говорил Морепа 8, его старческий консерватизм подсказывал необходимость восстановления древнего института. Молодой, неопытный, подверженный чужим влияниям король мог отважиться на проведение рискованных реформ, не стал бы им препятствовать, а если и оказал бы сопротивление, то минимальное. Другое дело хранитель вековых традиций — старый парламент. К тому же его восстановление привело бы к увеличению популярности короля и самого Морепа. А к славе старик был очень чувствителен.
Оп повел свое наступление исподволь и не спеша. Ус-транение Мопу было одним из важнейших маневров в этом наступлении. Возня в секретном комитете — следующий маневр. Цель комитета одна — убедить короля. Людовик XVI не видел особой надобности в восстановлении прежнего парламента. Он помнил предубеждения своего отца, дофина, против гордых магистратов. Но стремление к популярности заставляло его все внимательнее прислушиваться к ненавязчивым советам Морепа.
Тюрго мог бы противодействовать впушениям Морепа, по позволил себя усыпить. Парламент восстанавливался не совсем в прежнем виде. Предусматривались специальные меры для наказания строптивых магистратов, а в случае необходимости — и фактическое возвращение к системе Мопу. Но то были пустые юридические увертки. Парламент был восстановлен, а Тюрго, не подозревая об этом, проиграл первое политическое сражение на посту генерального контролера финансов.
Экономист и администратор в гораздо большей степени, чем политик, Тюрго мало занимался расчетами, какую оппозицию может вызвать та или иная предлагаемая им реформа. К тому же он слишком уповал па возможности убеждения. Ему казалось, что всех можно убедить и все можно объяснить. Лишь бы то, что ты доказываешь, было разумным и истинным. В просветительных иллюзиях заключались сила и слабость Тюрго и многих других энциклопедистов. Просвещение может глубоко преобразовать страну, но чаще всего плоды просвещения пожинаются после смерти самих просветителей. Замысленпые генеральным контролером реформы казались ему самому столь разумными, столь полезными для общества, а многие из членов парламента были очень просвещенными людьми... Дело было сделано.
12 ноября состоялось торжественное заседание парламента. Король держал речь, Морепа переживал минуту триумфа, скромно поместившись в ложе Большой палаты Дворца правосудия. В опере его теперь пеизмепно встречали аплодисментами.
Вскоре магистраты показали, что они ни в чем не изменились. 8 января 1775 г. король получил представления (так теперь назывались ремонстрации) парламента: в самой изысканно вежливой форме в них отвергались все новшества, угрожавшие независимости парламента. Парламент восставал против того, что может быть созван пленарный суд, чтобы его судить; протестовал против того, что Большой совет может его заменить, наконец, он просил, чтобы его представления рассматривались до регистрации. Король отклонил все эти протесты. Тюрго же претензии людей мантии просто не интересовали. Он воевал с эпизоотией.
В первые месяцы 1775 г. сообщения о болезни скота все чаще перемежались с другими, гораздо более тревожными. 21 марта на рынке в Мо произошли столкновения, покупатели напали на торговцев, продававших с надбавкой в цене купленный ими тут же хлеб. Сверх того, было' расклеено странное объявление: «Предупреждение господам судейским города Мо. Ежели не будет никакой скидки на хлеб, добра не ждите!» 9
Из Мери-сюр-Сеп пришло донесение от местного байи о скоплении и волнении женщин, которые воспрепятствовали погрузке двух обозов ржи. В первых числах апреля прошел слух о бунте в Реймсе. 12 апреля во время беспорядков на рынке в Дижоне один торговец получил увечья, а 18 апреля в Дижоне разразился бунт. Толпа, состоявшая в основном из бедных женщин, набросилась на мельника по имени Карре. Его подозревали в том, что оп подмешивает что-то в муку. Уж больна она у пего была белой. Спасая жизнь, Карре спрятался в доме местного прокурора, по. не чувствуя себя и там в безопасности, бежал от разъяренной толпы по крышам. Бунтовщики разгромили дом прокурора, а затем мельницу Карре. Уцелели одни лишь жернова. В тот же день толпа ворвалась в дом советника парламента Фисжана де Сент-Коломба — ему пришлось спрятаться в куче навоза. Перед лицом мятежа власти провинции продемонстрировали свою глупость и нерас-порядительность. Генерал-лейтенант провинции Латур дю Пен вообразил, что оп легко разгонит взбунтовавшееся «быдло». Потрясая тростью, оп напутствовал бунтовщиков: «Друзья мои, уже показалась травка, сгупайте-ка щипать ее» 10, но вскоре дю Пен вынужден был забаррикадироваться в собственном доме. Лишь ночью конная жандармерия произвела аресты, на следующий день бунт не возобновился.

События в Дижоне не явились для Тюрго неожиданностью. Кольцо враждебности сжималось вокруг него, министр решил, что беспорядки были спровоцированы. В спонтанные действия простолюдинов он не верил. Последовательный, логически жесткий ум Тюрго с математической точностью выявлял рациональные мотивации поступков, иррациональное оставалось вне пределов его кругозора. Интуиция же политика в Тюрго спала и никогда не просыпалась.
Тревожное ожидание... грозная неизвестность... опасения новшеств министра-реформатора. Подобного рода настроения ни в коем случае не должны долго терзать душу парода. А Тюрго тянул, отшлифовывал преамбулы эдиктов, боролся с подагрой и эпизоотией. Ожидание становилось невыносимым, тем более что урожай 1774 г. был плохим, цены на хлеб росли, а министр писал в своих непонятных писаниях, что цены и должны расти, мол, свобода торговли в этом и заключается.
В Париже в день первого повышения цен на хлеб па рынках во весь голос возмущались: «Какой г... сидит на троне!» С лета до начала марта 1775 г. буханка в 4 фунта стабильно стоила И су. За месяц она подорожала па 1,5 су, затем за три дня, с 12 но 15 апреля, еще на су, а 26 апреля цена подскочила до 13,5 су. Человек, зарабатывавший 20 су в день, прокормить семью уже не мог. На рынках, у булочных все чаще раздавались проклятья и ругательства. Гнев выплескивался по малейшему поводу. Некий дворецкий купил литр горошка за 72 ливра, кто-то из толпы, выхватив у него покупку, швырнул ее ему в лицо со словами: «Если твой стервец-барин может выложить три луидора за литр горошка, ему ничего не стоит дать нам хлеба». Слуга почел за благо скрыться, не произнеся пи слова в ответ 1!.
Чтобы сбить цены, Тюрго пошел на введение премий за импорт зерна, но в разумном, экономически обоснованном постановлении государственного совета вновь звучали слишком умные слова: «Возможно, ценам еще придется претерпеть некоторое повышение...— на оговорку уже мало кто обращал внимание,— если его не остановит конкуренция заграничного зерна».
27 апреля начались события, которые впоследствии получили название «мучная война». В Бомоне, маленьком городке к северу от Парижа, толпа потребовала от торговцев снизить цены за хлеб. Одного из торговцев для пущей убедительности дважды окунули в городской фонтан. Нотариус, исполнявший обязанности лейтенанта полиции, с пониманием отнесся к требованиям бунтовщиков и пе отправился на базарную площадь. Торговцы разбежались, а их зерно было распродано по твердой цене грузчиками. Пример народной таксации был подап. На следующий день беспорядки последовали в городе Понтузе, расположенном вниз по течению Уазы. Хлебные запасы нескольких лабазников были разграблены, в остальном — то же, что в Бомопе: таксация цен, нерешительность местных властей. Движение началось и в окрестных деревнях. Толпы бедных крестьян, поденщиков, батраков приходили к богатым фермерам и требовали выдать им зерно. Чаще всего, даже не пытаясь оказать сопротивление, фермеры выполняли требование, за зерно им платили «по справедливости». Бунтовщики и их жертвы знали друг друга в лицо и не испытывали взаимной ненависти. Это было странное движение: его участники чаще демонстрировали добродушие, чем озлобленность, стремились заручиться поддержкой местных властей, за отобранные зерно и муку платили, а иногда зерно уничтожали. Начались выступления вблизи усадьбы принца де Конти, старого смутьяна, вдохновителя многих антиправительственных демаршей Парижского парламента.
Ареал «мучной войны» все расширялся. 1 мая бунты произошли в Сен-Жермене, Нантерре, Сен-Дени. 2 мая толпы возбужденных людей появились на улицах Версаля. Опасаясь, что беспорядки начнутся в Париже, Тюрго срочно выехал в столицу. В тот же день в 11 часов утра король ему писал: «Версаль атакован, и это те же люди из Сен-Жермена; я посоветуюсь с маршалом де Мюи, чтобы решить, что мы предпримем; Вы можете рассчитывать на мою твердость. Я только что приказал гвардии направиться к рынку...» В 2 часа дня король снова писал Тюрго: «Мы совершенно спокойны. Мятеж начался весьма бурно; войска, находившиеся на месте, его усмирили». Далее он сообщал, что бунтовщики собрались более чем из двадцати селепий н все жаловались на недостаток хлеба. Затем, прерывая спокойное изложение, передавал Тюрго только что полученную новость: «Г-н де Бово (капитан гвардии.— Е. К.) меня прервал, чтобы сообщить о глупом шаге, который совершили, предоставив им хлеб по 2 су. Он убежден, что среднего пути нет: либо оставить хлеб по 2 су, либо заставить их штыками покупать хлеб по существующей цене»12. Прямые инструкции Тюрго были нарушены: власти пошли на принудительное понижение цепы. Тем самым движение получило как бы официальную санкцию.
3 мая 1775 г. приходилось на среду, базарный день в Париже. Цена на хлеб в очередной раз повысилась с 13,5 до 14 су за 4 фунта. Ночью в город вошли толпы крестьян, к ним присоединилась парижская беднота: грузчики, поденщики, чернорабочие, водоносы, подмастерья 13. Хотя о возможности беспорядков писали даже в газетах, подготовились к ним плохо. Хорошо охранялся лишь крытый хлебный рынок. Другие рынки, склады, мельницы и, главное, булочные оставались без охраны. Кое-кто из булочников успел спрятать хлеб, один хитроумный торговец вывесил даже объявление: «Лавка сдается впаем». Но большинство не избежало грабежа и погрома. Двери запертых лавок взламывали, найденный хлеб раздавали. У булочника Лароша с улицы л’Арбрсек хлеб унесли, не заплатив, у вдовы Сюир взяли 200 хлебов, заплатив лишь за малую часть — из расчета 8 су за 4 фунта. В предместьях Сен-Мартен и Сен-Лоран, где действовал в основном местный ремесленный люд, проводили таксацию исходя из цены, установленной в Версале, булочные громили на Мопмартре и в Сент-Антуанском предместье. Контроль над городом в значительной степени был потерян. Самого Тюрго прямо напротив его резиденции встретила вопя-щая толпа, к нему тянулись руки, сжимавшие заплесневелые куски хлеба....
Лишь во второй половине дня генеральному контролеру удалось активизировать действия полиции и войск. Конные мушкетеры принялись разгонять толпу. Человек сорок были арестованы. Тюрго добился от короля немедленной отставки генерал-лейтенанта парижской полиции
Ленуара, заменив его своим человеком. Этим оправданным и необходимым актом Тюрго окончательно испортил отношения с морским министром Сартином, который на протяжении многих лет руководил парижской полицией, создал невероятную по тем временам агентурную сеть, у него были агенты даже в Индии и Америке, и продолжал считать парижскую полицию своей вотчиной. Ленуар был его ставленником и пользовался его покровительством п.
На следующий день бунт в Париже не возобновился. Аресты продолжались. У булочных стояли часовые, войска были расставлены по рынкам и па площадях, отряды мушкетеров и конной гвардии день и ночь разъезжали по всем кварталам. Атмосфера оставалась напряженной. В тюрьму один за другим поступали простолюдины за оскорбление патрулей. Со стен приходилось соскабливать афиши с угрозами и проклятиями в адрес правительства и короля. «Людовик XVI будет помазан на царство 11 июня и казнен 12-го»,— возвещала одна. «Если цена на хлеб не понизится, мы уничтожим короля и всю кровь Бурбонов»,—предупреждала другая. Говорили, что к самим дверям королевского кабинета в Версале была прибита листовка: «Если цена на хлеб не понизится и министерство не будет сменено, мы подожжем дворец со всех четырех сторон» 13.
Мирные обыватели, преданные королю всей душой, были в отчаянии от этих беспорядков. Люди пабожпые умоляли господа простереть свою всемогущую руку, охраняющую государство от гибели. «Если я пе ошибаюсь, подобные возмущения всегда предшествовали революциям»,— писал в те дпи экономист Мирабо, дядя будущего трибуна.
Не остался пассивным созерцателем событий Парижский парламент. Хотя король по настоянию Тюрго предпринял энергичные шаги с целью нейтрализовать парламент, 4 мая магистраты приняли постановление о проведении расследования. Обладая не только судебными, но и полицейскими функциями, формально парламент имел на это право. Правда, именно его расследование и было нежелательно. Поэтому накануне поздно вечером был принят королевский ордонанс о создании чрезвычайной судебной инстанции.
Помимо постановления о проведении расследования, магистраты приняли специальное обращение к королю, умоляя его понизить цены на зерно и хлеб до ставки, соответствующей нуждам народа. Обращение не предназначалось для разглашения, но каким-то образом попало в типографию, было отпечатано, и несколько афиш с этим текстом были расклеены по городу. Благодаря «технической» ошибке парламент публично высказал свое сочувствие бунтовщикам.
Когда пришло известие о создании специального превотального суда, парламент отклонил это решение. Тюрго пришлось срочно принимать меры и против нового противника. Распространение парламентской афиши было остановлено, набор рассыпан, уже наклеенные афиши заклеены ордонансом короля. 5 мая было проведено королевское заседание парламента. Людовик XVI заставил парламент зарегистрировать декларацию о создании превотального суда для рассмотрения дел о «мучной войне».
В конечном счете Тюрго вышел победителем. К середине мая беспорядки прекратились и в провинции. Двое из бунтовщиков в назидание остальным были повешены на Гревской площади: 28-летний парикмахер Депорт и 16-летний подмастерье-газовщик Л’Эгийе.
Можно было возвращаться к политике реформ. Основной политический капитал Тюрго — доверие короля — в результате буптов простонародья почти пе пострадал. Лишь слабые сомнения стали закрадываться в мнительную Душу молодого монарха. Гораздо значительнее упал авторитет министра в обществе. Свобода торговли вызвала голод, породила бунты — так думали многие. Буржуа, бедняки и даже придворные пели куплеты о генеральном контролере1в. Восхищение его нравственными достоинствами заметно поубавилось.
Торжества коронации ненадолго восстановили благодушные настроения. Людовика и Марию Антуанетту бурно приветствовали жители Реймса, города, где традиционно проводилась коронация французских королей. Энтузиазм подданных передался королевской чете. Даже Мария Антуанетта преисполнилась желания трудиться ради счастья народа. Но желание было мимолетным. Что значит трудиться ради счастья народа, 19-летняя королева и представить толком не могла. Ее разумение не простиралось далее развлечений и интриг.
Предстояло заменить престарелого, глуховатого министра королевского двора. Тюрго добивался назначения на этот пост друга энциклопедистов, просвещенного и либерального Мальзерба. Мария Антуанетта с чужой подсказки находила, что для нее более выгодно иметь на этом посту Сартина. Тюрго, на этот раз пользуясь поддержкой Морена, хранителя печати Миромениля и министра иностранных дел Верженна, убедил короля в правильности своего выбора. Еще одна победа Тюрго обернулась затем поражением. Теперь ему предстояло постоянно преодолевать враждебность королевы, которая тем временем все более сближалась с Морепа, ревниво относившимся к влиянию Тюрго на молодого монарха.
Летом 1775 г. генеральный контролер создает государ-ственное управление почтово-пассажирских перевозок. Внутренние сообщения во Франции убыстрились и стали гораздо более удобными. Тогда же Тюрго присоединяет к генеральному контролю сюринтендантство почт, этой мерой он надеялся добиться прекращения перлюстрации писем. Наивная надежда! Сам король любил заглядывать в чужие письма. Честный Тюрго в очередной раз поступил в соответствии со своими убеждениями, игнорируя политическую конъюнктуру. Мимоходом он вновь задел Марию Антуанетту, которая желала передать пост сюринтенданта своему фавориту.
...Постоянная текучка, масса мелких неотложных дел. Крупные реформы откладываются, хотя о подготовке их постоянно говорят, а их противники заранее выступают с возражениями.
О необходимости создания представительных форм в виде муниципальных собраний Тюрго не решается и заговаривать с королем. Он сосредоточивает все свои силы на подготовке экономических реформ. Кто будет проводить эти реформы, он не задумывался, возможно, потому что был слишком монархистом. Слишком верил во всемогущество короля. Администратор, экономист, философ, по неполитик, Тюрго не обладал качествами лидера и главным из них — тем неисповедимым магнетизмом, ко-торый притягивает людей и позволяет вести их за собой через победы и поражения. Вся политическая стратегия генерального контролера прямодушна до наивности. Разумно — значит правильно, а неправильная жизнь все более выталкивала, изолировала, обессиливала его.
Мальзерб не стал для пего опорой: умный, тонкий, но слабый, он избегал конфронтаций и только ждал удобного случая, чтобы уйти с поста министра. Осенью 1775 г. поенным министром но рекомендации Тюрго стал граф до Сен-Жермен. И вновь фншбка. Неврастеничный честный вояка слишком долго пребывал не у дел, впрочем, и в свои лучшие годы он вряд ли подходил на роль мпнистра-реформатора. Отношения же его с Тюрго очень быстро сложились наихудшим образом.
Оставался король. Благодаря его слабеющей поддержке Парижский парламент 12 марта 1776 г. зарегистрировал шесть эдиктов, подготовленных Тюрго. Три из них возглашали проведение глубоких экономических реформ: ликвидацию цеховой системы; замену дорожной трудовой повинности денежным взносом; прекращение регламентации хлебпой торговли в Париже... Только кто их мог претворить в жизнь?
В мае 1776 г. министру было предоставлено время заняться переводами столь любимого им Вергилия...
Вечером в день объявления отставки генерального контролера друзья Тюрго собрались в салоне мадам Блопдель. Мальзерб всех потешал разбором ошибок великого реформатора. «Думаете, у Вас любовь к общественному благу,— говорил он, обращаясь к Тюрго, ради которого все и собрались.— Да у Вас помешательство на этой почве, только безумный мог надеяться осуществить все, что Вы задумали, и принуждать к тому же короля, Морепа, двор, парламенты...» 17 Все смеялись. Светские люди должны проигрывать с улыбкой и в этом обретать силу.
Событие свершилось. Последний акт драмы был разыгран. Оставалось произнести реплики у «театрального подъезда».
Мария Антуанетта спешила умыть руки. 15 мая она писала матери, австрийской императрице Марии Терезии: «Позавчера г-н Мальзерб покинул министерство, тотчас же он был заменен г-пом Амело. В тот же день был отстранен от должности г-и Тюрго, его заменит г-н Клюни. Признаюсь, дорогая мамап, что я пе огорчена этими отставками, но я к ним не имею пикакого отношения». 16 мая полномочный посол Австрии во Франции МерсиАржанто сообщал в конфиденциальном письме той же Марии Терезии: «Генеральный контролер знал о той ненависти, которую питает к нему королева, и в значительной степени поэтому решил подать в отставку. Королева хотела от короля не только отставки г-на Тюрго, но и его заключения в Бастилию в тот день, когда граф де Гин будет объявлен герцогом; потребовались самые сильные и настойчивые демонстрации для предотвращения последствий гнева королевы, причина которого в том, что Тюрго настаивал на отзыве графа де Гина из Лондона. Генеральный контролер пользуется репутацией исключительной честности и любим народом, было бы крайне не
желательно, чтобы его отставку связали с действиями ко-ролевы» 18.
Мадам дю Деффан, пристрастно наблюдавшая за всеми перипетиями министерской деятельпости Тюрго и не устававшая злословить по его поводу, писала своему английскому другу, писателю X. Уолполу: «Позвольте Вам высказать то, что я думаю о наших отставленных министрах. Мальзерб просто глуп, Тюрго, безусловно, не таков. Сейчас он уверяет, что опечален не своей опалой, а тем, что более не в его власти сделать Францию счастливой, такой, какой она стала бы, если б его прекрасные прожекты осуществились; в действительности он просто все бы поставил на голову. Его первый подвиг в области хлебной торговли привел к нехватке хлеба в Париже и вызвал здесь мятеж; затем он обрушился на все виды собственности и чуть не погубил торговлю, особенно города Лиона. Факт, что за время его правления дороговизна возросла. Ни одна из его затей не вела к успеху; у него были самые прекрасные планы в мире, но он и понятия не имел о средствах их осуществления... За исключением экономистов и энциклопедистов, весь свет считал его безумцем, которого трудно превзойти в сумасбродности и самонадеянности.
Большое счастье, что мы от него избавились. Кто займет его место? Я не знаю, но хуже человека, лишенного здравого смысла, не будет; по мне, лучше иметь в правительстве ловкого человека, меньшей честности, т. е. с меньшим числом благих намерений, чем деятеля, который не видит дальше своего носа, а считает, что он все видит, все понимает... Подобный персонаж чрезвычайно опасен у кормила власти такого государства, как наше... Ну и достаточно об этом вздорном животном!» 1в. Судя по последней фразе мадам дю Деффап, придворным врагам Тюрго светскость иногда изменяла.
Осенью 1776 г. все крупные реформы Тюрго были ан-нулированы. Паралич государственной власти становился все более очевидным.
Опыт революционной демократии
Официально признанная и освященная многолетней традицией концепция абсолютистского государства во всех своих принципиальных моментах оставалась неизменной со времен Людовика XIV. В то же время и сам монарх и его монархия становились все менее абсолютными. Хотя во всех официальных документах и на всех официальных церемониях звучали те же формулы, что и 50, и 100 лет тому назад, их значение подверглось сильной эрозии в умах даже тех людей, что произносили и слушали эти формулы. Абсолютизм подразумевает определенное единомыслие всех подданных короля, Франция же конца старого порядка представляла собой общество раздробленное, идейно ра-зобщенное; эта разобщенность многими ощущалась, но так как она не была политически, т. е. зримо, оформлена, то о ней особо не задумывались. Абсолютизм превратился в фикцию, жизненность которой поддерживалась тем, что продолжал функционировать мощный бюрократический аппарат. Конечно, аппарат может некоторое время держать в узде усталое, апатичное общество, но, во-первых, французское общество конца XVIII в. было динамичным, полным энергии и сил, во-вторых, само государство разрушалось изнутри, и дело даже не столько в том, что многие интенданты, члены высших суверенных судов, мипистры исповедовали различные политические взгляды, а в том, что противоречия раздирали сознание каждого из них. Тюрго был одним из немногих отличавшихся цельностью мировоззрения, и его фиаско усугубило духовную сумятицу в головах бюрократов.
Никто из интендантов, членов государственного совета, магистратов не собирался упускать власть из своих рук, опа уходила как бы сама собой. Когда рушатся духовные, психологические основы власти, в арсенале государства остается лишь насилие. Но насилие должно быть целенаправленным. Для того чтобы к нему прибегнуть, требуются жертвы, силы порядка и лидер, способный принять на себя груз тяжкой ответственности. Ли-
Дера не было. Людовик XVI постоянно колебался в больших делах и малых. Он поочередно поддерживал и предавал то одного министра-реформатора, то другого. Будучи слабым человеком, король интуитивно хотел опереться на кого-либо сильнее себя, но ощущение чужой силы вызывало в нем протест. Уязвленное самолюбие оказывалось хорошим союзником для интриганов, постоянно действовавших при дворе.
Нарушая традицию и законы, король назначил мэром в Нанте угодного ему человека, но, натолкнувшись на сопротивление муниципалитета, отменил собственный приказ...1 Ликвидированная с согласия короля реформа Тюрго о замене натуральной дорожной повинности денежными выплатами явочным порядком была все-таки осуществлена интендантами большинства провинций2. Людовик XVI жаждал популярпости, по добивался ее лишь уступками, а нет ничего опаснее подобной политики дискредитации собственной власти. Бюрократия, армия, полиция готовы были подчиняться монаршей воле, по именно воли у короля не было. Один из придворных с горечью писал в дневнике зимой 1787 г.: «В Версале политические системы и идеи меняются каждый день. Никаких руководящих правил, никаких принципов. Солнце не освещает три дня подряд в Версале одних и тех же мнений. Полная неизвестность, вытекающая из слабости и неспособности» 3. Приходилось самим самоопределяться — ре-шать, по какому пути вести страну и государство.
Армию лихорадило. Помимо того, что ее никак не укрепили реформы Сен-Жермена, военного министра в 1775— 1777 гг., упразднившего привилегированные королевские войска — черных и серых мушкетеров, сократившего личную охрану короля и швейцарскую гвардию, отменившего смертную казнь за дезертирство, в армию проникли новейшие веяния. В некоторых полках образовались даже масонские ложи.
Недовольство в стране приобретало всеобщий характер. «Опасные» идеи расцветали в аристократических салонах, дружеских кружках, литературных академиях, их стали высказывать открыто в публичных местах.
Полицейские информаторы сбивались с ног. Крамола чудилась повсюду, соответственно шпионить надо было тоже повсюду. Остряки уверяли, что особый шпион приставлен даже к парижскому полицмейстеру, державшему в руках самую мощную в стране сеть осведомителей. Свои шпионы были у каждого министра. Их набирали без разбору из всех слоев общества: среди писателей, адвокатов, врачей, слуг, проституток...4 «Источники» сообщали, но большого смысла в сообщениях ул^е не было. Государство вступило в иную полосу развития. Кризис, длившийся десятилетия, приближался к своему исходу. Мощная бюрократическая машина французского королевства оказалась неспособной к самореформированию. Накопилось слишком много социальных, экономических, политических проблем; и глубоко заблуждался Жозеф Фуше, министр полиции при Наполеоне, самонадеянно уверяя: «В 1789 г. корона погибла вследствие ничто?кества своей политической полиции, те, кто ее возглавлял в ту пору, не сумели раскрыть заговоры, которые угрожали королевскому дому» 5. «Заговор» общества против государства не могла ни раскрыть, ни подавить никакая полиция в мире...
Самонадеянному молодому адвокату старшие коллеги устроили импровизированный экзамен, предложив произнести па латыни речь о моральном и политическом состоянии страны... Новичок не растерялся. На хорошей латыни он поведал о том, что как гражданин своей страны и член корпорации, призванной защищать частные и общественные интересы, оп желает, чтобы правительство почувствовало серьезность ситуации и изыскало бы простые и естественные средства для ее преодоления. Он говорил, что настала пора жертв: дворянство и духовенство, вла-деющие основными богатствами Франции, должны показать пример. Он обвинил парламент в том, что тот ничего пе делает для народа, в то время как горизонт застилают зловещие тучи, и он чувствует, что надвигается гигантская революция... Прервать неояшданную импровизацию не удалось. Молодые адвокаты желали дослушать оратора до конца, у старых не хватило сил навести порядок в. Но летом 1787 г., когда молодой Дантон дер-жал речь перед своими коллегами-адвокатами, мощь государства казалась еще не поколебленной. Каждый человек, открыто проповедовавший крамольные мысли, понимал, чем и как он рискует. Еще сравнительно далеко было до той поры, когда отмалчивавшиеся и отсиживавшиеся рисковали в той же степени, что и люди на авансцене политических событий.
Полностью сохранялось политическое бесправие людей из парода. Ползучая либерализация режима в 1786— 1787 гг. еще не зашла так далеко, чтоб стать ощутимой и для простонародья. Многие из облеченных властью могли в салонах рассуждать о народном суверенитете, а при случае добиваться расправы над непокорной чернью. Желали свободы для себя и для тех, кого считали себе равными, от обездоленных, бедных и необразованных требовали покорности и усердия. И в этом бюрократы, дворяне и предприниматели мало отличались друг от друга. Так орлеанские мануфактуристы с возмущением писали властям о своих работниках: «Подавляющее большинство этих рабочих не умеет ни читать, ни писать. Многие столь бедны, что муниципалитет не облагает их даже налогом. Живут за счет благотворительности и раздач хлеба в их приходе. И эти люди претендуют на участие в жизни общества!» 7 Автор мемуара о лионских мануфактурах доказывал, что как только нужда перестанет заставлять рабочего брать работу по любой предлагаемой ему цене, как только его доходы превысят его потребности и он сумеет некоторое время существовать, не продавая свои руки, то рабочий употребит это время для организации заговора8. Мемуар был составлен по свежим следам многодневных волнений в Лионе, которые закончились казнью троих рабочих, среди них вожака подмастерьев-шляпников Пьера Соважа. Не все выступления простого люда приводили к столь трагическому исходу, да и нельзя сказать, что репрессии надолго парализовали волю к дальнейшей борьбе. П. Соваж был повешен 12 августа 1786 г., а в сентябре полиция вновь арестовала двух лионских шляпников: одного за то, что являлся «секретарем своих товарищей», другого за то, что он распространял листовки с призывом добиваться повышепия платы за труд9. Но борьба с государственными институтами простым людом пе осознавалась как политическая. Хотя в то же время идеи о народном суверенитете не оставались достоянием только аристокра-тических салонов и библиотек состоятельных людей. Имена Руссо, Вольтера, Рейналя, Дидро были популярны среди городских бедняков, их бюсты выставлялись на ярмарках, их книги продавали лотошники. Священпик прихода Святого Тимофея в Реймсе жаловался властям, что сотни рабочих взяли за обыкновение собираться в трапезной одного из монастырей, монахи ввиду мирного характера собраний не возражали, а работники, сетовал кюре, предаются обсуждению политических вопросов, самый грамотный из них ткач Жан-Батист Армонвиль зачитывал и комментировал сочинения Руссо, Мабли, других философов10. Люди смелели и начинали говорить то, что они действительно думают. Самые pemиfeльныe становились лидера-ми в среде своих коллег, соседей, знакомых. Не знатность, а смелость и внутренняя свобода способствовали теперь возвышению.
Все же вплоть до 1789 г. ход политических событий лишь в небольшой степени зависел от подспудных процессов, происходивших в толще народных масс. Многие из отчаянных оппозиционеров тех лет были так смелы именно вследствие того, что сохранялась иллюзия полной политической пассивности простонародья.
Необходимость глубокой реформы государственных ин-ститутов, кардинального изменения самого механизма уп-равления осозпавалась не только философами, экономистами, радикальными фразерами из аристократических салонов и публицистами, знакомыми с народной жизнью. Об этой необходимости говорили и писали высшие бюрократы, люди компетентные и осторожные. Генеральный контролер финансов Калонн в августовском мемуаре 1786 г. следующим образом излагал свое критическое суждение: «Я хочу показать, что несогласованность, разнородность, противоречивость различных частей государственного механизма исходят из единого принципа конституционной порочности, конституционные пороки изматывают силы государства, приводят в расстройство всю его организацию, и нельзя уничтожить ни один из этих пороков, не выступив против всего припципа в целом,— принципа, который их породил и который их увековечивает... Королевство, состоящее из провинций, подчиняющихся провинциальным штатам, из провинций, подчиняющихся центральному управлению, из провинций с особой провинциальной администрацией, из провинций со смешанной администрацией, королевство, в котором области чужды друг другу, в котором внутренние таможенные барьеры отделяют подданных друг от друга, королевство, в котором одни провинции почти полностью освобождены от налогов, в то время как другие несут всю их тяжесть, в котором наиболее богатый класс платит минимальные налоги,— в этом королевстве невозможно иметь стабильный порядок, невозможно иметь общую волю; неизбежно это королевство очень несовершенно, изобилует злоупотреблениями, им невозможно хорошо управлять» и.
Проведение реформы, как и осуществление революции, требует изменения давно сложившегося баланса сил. Требуется особая концентрация власти.
На изменение структуры власти королепское правительство не могло отважиться. Реформаторская смелость бюрократов так далеко не простиралась, решили искать ресурсы в самой системе. Опыт прошлых неудач (Тюрго, Неккера) доказывал — реформировать общество силами исключительно государственного аппарата невозможно. Обращаться к самому обществу страшно. Ограничились паллиативом, созвали нотаблей. В феврале 1787 г. по личным приглашениям короля в Версале собрались принцы, герцоги, маршалы, высшие магистраты, епископы, мэры крупнейших городов, делегаты провинциальных штатов. Всего 144 человека.
22 февраля король открыл заседания. Речь его была короткой и невнятной, его почти не слышали. Затем выступил генеральный контролер финансов Калошг, он говорил час с четвертью. Нотаблям предлагалось утвердить широкую программу реформ: ввести налог на доходы, отменить поземельную двадцатину и вместо нее учредить налог под названием «территориальная субсидия», который планировалось распространить на всех землевладельцев, включая духовенство. Распределением налога должен был заняться новый выборный орган — провинциальные ассамблеи. Калонн предлагал также унифицировать внутреннюю таможенную службу, упростить систему косвенных налогов, сократить размеры самого непопулярного из них, налога на соль.
Нотабли не оспаривали необходимости реформ, но, вместо того чтобы утвердить программу Калонна, они потребовали от правительства отчета о его финансовой деятельности, раскритиковали систему пенсий, раздававшихся двором, наконец, выдвинули идею созыва Генеральных штатов. Прения продолжались, страсти кипели, пи к какому решению прийти не удавалось. Король отправил в отставку Калонна. Возглавивший финансовое ведомство, ранее яростно критиковавший Калонна Ломепи де Бриенн также попытался осуществить фискальную реформу, распространив поземельный налог на все сословия.
6 августа 1787 г. предложенная Бриенном реформа была законодательно оформлена королевским указом. Личное участие короля в заседапии Парижского парламента позволило преодолеть оппозицию магистратов, не желавших регистрировать закон, частично уничтожавший фискальные привилегии дворянства. Но на следующий день парламент объявил указ незаконным. «Бунтовщики» были наказаны ссылкой в Труа. Но парижских магистратов поддержала судебная аристократия провинций. Ломени де Бриенн капитулировал. Возвращение магистратов в Париж приветствовали толпы народа.
Невозможность разрешения кризиса между королевской властью и высшими слоями дворянства, представленными в парламентах, провинциальных штатах и в собрании нотаблей 1787 г., ни путем компромисса, ни путем возобладания одной из сторон привела к необходимости апелляции к голосу нации — к созыву Генеральных штатов. Затянувшийся институционный конфликт, в основе которого лежал вопрос о путях и средствах преобразования страны, создал ситуацию, контроль над которой с катастрофической быстротой ускользал из рук власть пре-держащих. Король, его администрация и традиционная, можно сказать, квазиконституционная оппозиция вступали в область непредсказуемого. Никто не мог предвидеть, чем явятся созываемые Генеральные штаты, но каждая из сторон надеялась приобрести в их лице союзника.
Министры, члены парламентов, знатные дворяне, епископы боролись с упорством, но соблюдая все правила хорошего тона. Когда мятежное бретонское дворянство направило ко двору двенадцать своих делегатов (они должны были представить королю рескрипт с гневным обвинением министров), глава Королевского совета финансов Ломени де Бриенн их арестовал и отправил в Бастилию, но при этом приказал наилучшим образом меблировать специально приготовленные для бретонцев помещения, разрешил им свидания с родными и свободную переписку12. Масса состоятельных людей третьего сословия лишь со стороны наблюдала развертывавшиеся в 1787 — первой половине 1788 г. события. Для участия в политике того времени приглашали. Незваным гостям не было места ни в парламентах, пи па ассамблеях нотаблей. Положение пачало меняться после событий в Дофипе.
В борьбе с королевской администрацией аристократическая оппозиция пыталась адресоваться к низам, пе останавливалась и перед прямым разжиганием народпых волнений. В Бретани ей удалось вызвать бунты в городах. В Дофине и Беарне мятежные настроения охватили и крестьянство. 7 июня 1788 г. в Гренобле в защиту парламента, члены которого получили приказ о высылке, восстали городские ремесленики, носильщики, рыночные тор-говки; к ним присоединились крестьяне окрестных деревень. Хотя па улицы было выведено 2 пехотных полка, восстание победило. 14 июня в ратуше Гренобля состоялось собрание представителей всех трех сословий, которое потребовало созыва провинциальных штатов, в коих число представителей третьего сословия было бы равно
числу представителей духовенства и дворянства, вместе взятых, и депутаты назначались бы путем свободных выборов. Вскоре повые но сути революционные штаты Дофине собрались на свои заседания.
Непосредственным стимулом для пробуждения активности широких буржуазных кругов третьего сословия послужил призыв Людовика XVI присылать правительству меморандумы, предложения, записки о принципах созыва и порядке проведения Генеральных штатов. 5 июля
1788 г., день обнародования постановления о созыве Ге-неральных штатов, — рубеж, с которого началась невиданная ранее пропагандистская кампания. Свобода печати знаменовала собой первый шаг на пути к получению гражданских прав образованными членами третьего сословия. Отныне любое политическое событие порождало самые разноречивые отклики в тысячах брошюр, листовок, памфлетов. Люди объединялись для того, чтобы сформулировать коллективное мнение по тому или иному вопросу. Гражданское общество быстро революционизировалось.
Пристальное внимание в Париже и провинции вызвало королевское решение о проведении в декабре 1788 г. второй ассамблеи нотаблей, на которой они должны были высказать свои соображения о механизме выборов в Генеральные штаты. Озабоченные тем, что их интересы некому будет отстаивать в Генеральных штатах, деловые люди в прошениях на высочайшее имя в верноподданической форме, по настойчиво просили о включении представителей торговых палат и консульских присутствий (выборных арбитражных судов по торговым и промышленным вопросам) в число депутатов. Торговцы и промышленники Монтобана выражали беспокойство, что на ассамблеях нотаблей третье сословие представляли только мэры крупных городов: мэры, чаще всего бывшие магистраты или военные, «вряд ли смогут удовлетворительно судить о проблемах торговли и политической экономии своих провинций», — писали они 13.
В конце февраля 1789 г. начались собрания по выборам депутатов в Генеральные штаты и по составлению наказов. Согласно королевскому регламенту, правом голоса обладал всякий француз, достигший 25 лет и внесенный в податные списки, так что подавляющее большинство мужского населения страны имело возможность принять участие в выборах.
Весть о созыве Генеральных штатов дошла до самых глухих деревушек Франции. Во всех селениях были расклеены афиши с указом Людовика, объявлявшего, что он нуждается в содействии своих подданных для выяснения истинного положения вещей в королевстве, для устранения злоупотреблений и финансовых трудностей. Воззвание короля к народу читалось священниками во всех церквах.
За исключением бездомных и бесхозных бедняков, все крестьяне допускались на первичные собрания по выборам делегатов и составлению наказов. Правда, для третьего сословия были установлены многоступенчатые выборы со сложной системой отбора делегатов в Генеральные штаты. У дворян выборы были прямыми, у духовенства — для одной части прямыми, для другой двухступенчатыми. Администрация па местах, не имея прямых указаний сверху, руководила выборами на свой страх и риск. Более или мепее единодушно отсекали городских бедняков: рабочих, подмастерьев, поденщиков. Особенно жестко эта политика проводилась в Париже. Регламент, устанавливавший порядок выборов в столице, гласил, что из членов третьего сословия к участию в первичных собраниях до-пускались полноправные члены ремесленных цехов и торговых гильдий, лица, занимавшие государственную должность либо имевшие университетскую степень, а также все уплачивавшие подушную подать в размере не менее
6 ливров в год. Лишь в Марселе, Труа, Реймсе подмастерья нескольких профессий провели собрания, составили наказы и избрали делегатов на ассамблеи второй ступени.
Не обошлось и без эксцессов. В Реймсе получили право собраться лишь плотники и кровельщики; ткачи, рабочие самой массовой в городе профессии, были лишены такой возможности. 11 и 12 марта в Реймсе произошел бунт. Толпа рабочих разгромила хлебный склад, несколько пивоварен, бакалейных лавок и харчевен, затем ворвалась в зал, где заседали выборщики. Бунтовщики возмущались, что рабочие не будут представлены в Генеральных штатах 14. В Руане, как сообщала анонимная брошюра, в дни заседаний выборщиков у городских ворот соб-ралась толпа, которая одобрила список требований и пожеланий, выброшенных из официального сводного наказа третьего сословия Руана и округи 15.
В Париже устранение наемных работников из политической жизни страны породило лишь скромный отклик в нескольких брошюрах. Автор одной из них шевалье де Море считал недопустимым тот факт, что самый многочисленный, самый полезный и самый драгоценный для государства класс столичного населения лишен представительства в Генеральных штатах; авторы остальных брошюр ограничивались тем, что указывали па лишения рабочего люда и призывали короля, Неккера и Генеральные штаты их облегчить. Сказывалось то, что подавляющее большинство людей из народа и не помышляло о какихлибо политических средствах воздействия на государство. Как отмечал знаток народного быта, писатель ЛуиСебастьян Мерсье, простой народ производил впечатление обособленной единицы, отдаленной от остальных сословий 16.
Для многих и из числа допущенных к выборам —Генеральные штаты, депутаты — сами выборы являлись тайной за семью печатями. Видимо, учитывая этот факт, составители королевских рескриптов не приглашали, а обязывали людей третьего сословия принимать участие в редактировании наказов и назначении депутатов. Тем не менее столь новое и неожиданное дело далеко пе у всех вызывало энтузиазм: случалось, что на собрание деревни в 230 дворов приходили 8 человек, деревни в 260 дворов — 16 человек 17
Происходило трудное усвоение новых реалий общественного, т. е. собственного бытия. Весной 1789 г. многие французы как бы заново открывали свою страну, обретали новых духовных вождей. С каждым днем усиливалось противостояние государства и гражданского общества.
5 мая это всеобщее и уже поэтому абстрактное противостояние обрело политическую плоть — па первое заседание собрались Генеральные штаты. 17 июня собрание представителей третьего сословия объявило себя Национальным собранием. Развитие гражданского общества достигло своего пика — родилась новая государственная форма. Двойственность государственной власти грозила взрывом. И он последовал...
* * *
Нервное возбуждение жителей столицы летом 1789 г. непрерывно возрастало. Город казался наэлектризованным. Неимущим и особенно женщинам из простонародья каждый день приходилось часами простаивать в очередях за хлебом. Можно сказать, что революционная толпа, которая на протяжении всей революции будет наводить страх на богачей и правительство, формировалась в 1789 г. У дверей булочных. Там же, в очередях, не только накапливалась ненависть к виновникам голода — к скуищикам, мироедам, как говорили тогда, но и осуществлялось первичное политическое образование многих людей, первый раз в жизни обратившихся к «большим вопросам». У народа не было ни клубов, ни салонов, политические новости узнавали в очередях, на работе, нередко у хозяина или в дешевых кабачках и тавернах.
Работников и их семьи пе менее, чем угроза голода, волновали слухи о сосредоточивающихся вокруг Парижа войсках. Наемные полки немцев и швейцарцев расположились в Сен-Дени, Сен-Клу, Севре и даже па Марсовом поле. Цель концентрации войск мало у кого вызывала сомнения. О настроепиях в Париже в начале июля бедный февдист и будущий руководитель «заговора равных» Гракх Бабеф писал жене: «Когда я сюда прибыл, только и было разговоров, что о загоиоре, возглавленном г-пом графом д’Артуа и другими принцами. Они собирались ни более ни менее как уничтожить большую часть парижского населения, а затем обратить в рабство всех, кто во всей Франции избежит истребления, отдав себя покорно в рас-поряжение дворян и безропотно протянув руки к уже при-готовленным тиранами оковам» 18.
11 июля Неккер получил отставку. В Париже об этом узпали только на следующий день — в воскресенье 12 июля.
Множество парижан собралось у Пале-Руаяля, чтобы погулять, насладиться хорошей погодой, послушать, что говорят люди. В ту пору сад Пале-Руаяля, дворца герцога Орлеанского, служил политическим центром Парижа. Туда быстрее всего приходили новости из Версаля, там выступали наиболее популярные среди парижан ораторы, там открыто обсуждали планы противодействия аристократам. Как только пришла весть об отставке Неккера, настроение людей в миг переменилось. Группы благодушпо прогуливавшихся исчезли, на их месте шумела грозная толпа 19. Отчаянный журпалист Камилл Демулен поднялся на неизвестно откуда взявшийся стул и с этой импровизированной трибуны произнес речь, точно выразившую мысли большинства людей, сгрудившихся у решетки Пале-Руаяля: «Граждане, нация требовала, чтобы Неккер оставался у нее на службе. Его прогнали! Можно ли оскорбить вас более наглым образом? После этого шага опи могут решиться на все... и сегодня ночью, возможно, уже обдумывалась, уже подготавливалась варфоломеевская резня патриотов!.. Так к оружию же, граждане! К оружию!» 20
Мирные манифестации быстро перерастали в столкновения с войсками. Совместно с парижанами против наемников-немцев и швейцарцев выступили французские гвардейцы. В ночь с 12-го на 13-е народный гнев обрушился на давно ненавидимые таможенные заставы, 40 из 54 были сожжены и разрушены: контроль над въездом в Париж был ликвидирован. Люди и оружие могли поступать в столицу свободно. Продовольствие и вино не облагались более высокими ввозными пошлииами.
Утром 14 июля с часу па час, с минуты на минуту парижане ожидали движения королевских войск на город. Предваряя действительно вскоре начавшиеся планомерные, как на войне, перемещения войск, простолюдины бросились к Дому инвалидов... В его подвалах хранились большие запасы оружия. Охрана не сопротивлялась, и народ захватил около 30 тыс. мушкетов, 5 пушек и множество сабель, пик, палашей. Но порох и пули были обнаружены в очень незначительном количестве. Боеприпасы следовало искать в Арсенале и Бастилии.
Находившиеся вблизи Дома инвалидов войска не выступили против революционной толпы: офицеры не были уверены в своих подчиненных. Город переходил в руки восставших.
Толпы народа устремились к Арсеналу и Бастилии, куда, как вскоре стало известно, из Арсенала были перевезены пушки и большой запас пороха. Впрочем, у Бастилии еще с утра было многолюдно, а накануне с ее охраной даже завязалась небольшая перестрелка. К Бастилии стягивались люди не только в поисках оружия. Парижане инстинктивно ненавидели тюрьмы — Бисерт, Венсеннский замок, Бастилию. И дело было не в числе заключенных... Мрачный серый массив крепости, вздымавшийся посреди города, постоянно служил напоминанием о бесправии и бессилии личности перед огромной мощью го-сударства. Порыв к свободе, что охватил французов, невозможно было совместить с каждодневным созерцанием этого символа деспотизма. Бастилия была взята штурмом, и этот акт сразу же обрел величайшее политическое значение. Разрушение символов подчас стоит уничтожения вражеской армии.
Всю ночь 14 июля в Париже раздавался звук набата. Вооруженные патрули обходили город. Раздавались залпы артиллерии, славившие победу парижан и возвещавшие их готовность к дальнейшей борьбе.
Борьбы не последовало. По всей стране прокатилась победоносная «муниципальная революция». 17 июля в Париж прибыл король, утвердивший новые городские власти. Мэром Парижа стал член Учредительного собрания Байи, командующим только что созданной Национальной гвардии — маркиз Лафайет. Огромная толпа встречала Людовика XVI. Во время церемонии вручения королю ключей от города раздавались крики: «Да здравствует нация! Да здравствует король! Да здравствуют господа Байи, Лафайет, депутаты, выборщики!» 21 Крики ликования сливались со звуками музыки и праздничного салюта.
Психологическое состояние парижского люда в ближайшие дни после взятия Бастилии очень точно охарактеризовал П. Л. Кропоткин: «Мы видим парод с его пылким энтузиазмом, с его великодушием, с его готовностью погибнуть за торжество свободы, но вместе с тем — народ, ищущий руководителей, готовый подчиниться новым гос-
о 0 0
подам, водворяющимся в городской ратуше» .
Впрочем, ликование длилось недолго. Уже 21 июля на улицах и площадях Парижа вновь стали появляться скопления негодующего народа. Раздавались требования уменьшить цены на предметы первой необходимости. Перед членами недавно конституировавшегося муниципалитета предстала многолюдная делегация от Сент-Антуанского и Сен-Марсельского предместий. В наиболее бедственном положении находились безработные. Часть из них была занята в благотворительных мастерских, сосредоточенных в основном в районе Монмартра. Там их насчитывалось порядка 16 тыс. человек. Платили им 20 су в день, с семьей на эти деньги прожить было невозможно. Рабочие разбредались по окрестностям Парижа и воровали плоды и овощи в ближайших огородах и садах. 15—16 августа на Монмартре начались беспорядки в связи с тем, что в субботу и воскресенье работы были прекращены и рабочие соответственно не получили оплаты. Раздавались угрозы поджечь ратушу. Но когда к месту волнений с небольшим отрядом прибыл Лафайет, «бунтовщики» вышли с цветами приветствовать генерала.
Начавшаяся эмиграция аристократов привела к сокращению производства предметов роскоши, дорогих туалетов, париков. Рабочие ранее процветавших отраслей стали страдать от недостатка заказов и безработицы. 18 августа на Елисейских полях собрались подмастерья тупейных мастеров (так в XVIII в. называли ремесленников, изго
тавливавших парики). Они требовали, чтобы должностные лица цеха прекратили обременять их различными по-борами.
Подоспевший отряд Национальной гвардии после не-большой стычки разогнал толпу возмущенных подмастерьев, но их делегация все же прорвалась в ратушу. Вскоре затем состоялось совместное собрание мастеров и подмастерьев, и между ними было достигнуто соглашение о прекращении незаконных и чрезмерных платежей. Конфликт в цехе изготовителей париков был улажен, но воспоминание о потасовке с национальными гвардейцами вряд ли быстро изгладилось из памяти работников.
Помимо безработных и тупейных подмастерьев, в ав-густе волновались парижские портные, башмачники, слуги. Они требовали повышения заработной платы, улучшения снабжения столицы хлебом. Хотя цепа па хлеб несколько понизилась, у булочных по-прежнему стояли огромные очереди.
2 августа разъяренной толпой был убит помощник мэра маленького городка Сеп-Депи близ Парижа. Он имел неосторожность сказать при людях: «Этим канальям не следовало бы продавать хлеб по два соля за ливр». Его за-шали па колокольню приходской церкви, там закололи и у мертвого отрубили голову. В парижских очередях стали поругивать новые городские власти, иногда доставалось и «герою двух полушарий» маркизу Лафайету. На улице Ферронри арестовали кровельщика, который громогласно обвинял его в подготовке заговора с целью повышения цеп на хлеб: «Это предатель, он готовит себе виселицу, и он ее получит» 23. Стояние в очередях выводило людей из себя. И все же в ту пору гнев рабочих, розничных торговцев, ремесленников, мелких служащих был в большей степени обращен не против новых властей, а против дворянства, духовенства, придворной партии. Характерную в этом отношении петицию направили Учредительному собранию (которое они по старинке называли Генеральными штатами) рыночные торговки Парижа. Под их диктовку писарь Жосс писал: «Книготорговцы Пале-Руаяля и прочие люди, торгующие мыслями, что поставляют нам бумагу для упаковки масла, прислали нам... телегу книг, писаных по белому или вроде того... Везде говорится о Генеральных штатах и всяких других подобных же штуках. Нам хотелось было разобраться во всем, что поют эти тарабарские писания, и tfeM самым быть в курсе споta. Но у нас нет времени, чтобы копаться во всех этих
бумаженциях... и мы послали за г-ном Жоссом... Это умный парень: читает, как букварь, а счета наши ведет — сам король лучше бы не смог... В общем этот достойный человек, разобравшись во всем бумажном муравейнике, нам объяснил, что судейские крючкотворы, финансисты, попы и краспопятые аристократы упорно хотят вывести из себя бедняков, которых они в насмешку зовут третьим сословием, и поставить их, как бывало, пинком под зад па место, они хотят обойти и обмануть тех, кто их кормит и одевает с головы до ног. Мы узнали также, что они дошли до того, что тысячами дьявольских уловок принудили короля сделать ложный шаг, и в том черном деле были поддержаны придворной блудницей, боппой детей королевы... Кто эта львица растрат, худшая во всем ко-ролевстве? Конечно же, мадам Полиньяк...» 24
Чтобы снасти короля от зловредного влияния «авст-рийской партии» и всей придворной клики и одновременно заявить протест против хронической нехватки хлеба, 5 октября колонны парижан отправились в Версаль.
Измученные голодом, трудом, нищенским бытом, стра-хом перед местью аристократов в случае их победы, ра-бочие, ремесленники, мелкие торговцы и, пожалуй, в еще большей степени их жены не могли больше терпеть. Вос-стание 14 июля в их повседневной жизни ничего не пере-менило.
Изменение политической ситуации не повлияло и не могло повлиять в столь короткий срок па экономическую жизнь страны. Но были заложены важные предпосылки для продолжения борьбы, отстаивания экономических интересов в рамках нового буржуазного порядка, для которого свободное противоборство различных экономиче-ских и политических сил является одним из основопола-гающих принципов. К дальнейшей борьбе звали и новые вожди из патриотов. Марат, Демулен, Дантон, редактор популярной газеты «Парижские революции» Лустало про-пагандировали идею похода на Версаль. Король должен быть в Париже — на разные лады повторяла демократи-ческая пресса в начале осени 1789 г.
Последний сигнал к выступлению дала сама контрре-волюция. 1 и 3 октября в Версале были устроены празд-нества в честь роялистски настроенных офицеров Фландр-ского полка. Во время банкета в порыве верноподданни-ческих чувств офицеры срывали трехцветпые националь-ные кокарды и прикрепляли белые королевские. Особую враждебность к революции продемонстрировал отряд ко-ролевских телохранителей. Слухи о банкете взбудоражили парижский люд.
Ранним утром 5 октября неизвестные лица ударили в набат25. Приблизительно в то же время на одном из па-рижских рынков собралась большая толпа женщин вокруг маленькой девочки, которая громко стучала в барабан, висевший у нее на шее, и пронзительным детским голосом жаловалась на нехватку хлеба. Скопление парода и особенно женщин наблюдалось и в Сснт-Антуанском предместье. Эти толпы объединились и двинулись к ратуше. Чины городской администрации оказались захваченными врасплох. Женщины с парижских рынков и из предместий ворвались в ратушу. Они требовали оружия и боеприпасов. Не получив желаемого, опи отправились па Гревскую площадь. Там к ним присоединился Ст. Майар, один из героев штурма Бастилии, с отрядом «волонтеров Бастилии». И уже в этом составе пестрая колонна — рыночные торговки, жены работпиков и даже «женщины из общества» — двинулась в Версаль.
К вечеру, запыленные и усталые, они добрались до Версаля. Изумленным депутатам Национального собрания пришлось выслушать резкую петицию, зачитанную Майаром. Смысл ее сводился к двум требованиям: обеспе-чить спабжепие столицы хлебом и наказать королевских телохранителей за оскорбление национальной кокарды. Депутаты один за другим уверяли проникших в зал бун-товщиков в том, что их требования будут выполнены.
Тем временем в Париже, на Гревской площади, собра-лись отряды Нациопальпой гвардии. Лафайет, выгадывая время, произпосил длинные речи; в копце концов под дав-лением собствепттых подчиненных оп отдал приказ отправляться в Версаль.
Прибыв па место, национальные гвардейцы прекратили столкновения между дворцовой охраной и парижским людом. Но ситуация оставалась взрывоопасной. Нацио-нальные гвардейцы, хотя и стремились избежать крово-пролития, были настроены решительно: потеряв целый день, они пе хотели возвращаться в Париж без короля. Работники же откровенно заявляли, что если король не по-едет в Париж, а все его телохранители пе будут перебиты, то голову Лафайета придется вздернуть на пику.
Чтобы утихомирить страсти, король и королева в со-провождении Лафайета вышли на дворцовый балкон. Тол-па восторженно приветствовала мопарха, и в то же время из тысячи глоток единым дыханием вырвался крик: «В Париж!»
Спустя некоторое время по дороге из Версаля в Париж двигались королевские экипажи с эскортом из На-циональной гвардии и торжествующих успех парижанок. * * *
Революция шла полным ходом. Структуры государства и гражданского общества стремительно обретали буржуаз-ный характер. Классовость законодательной деятельности Национального собрания была совершенно однозначной. Контраст с двойственной, постоянно колеблющейся поли-тикой абсолютной монархии получался разительный. В ходе революционных преобразований радикальнейшим образом решался конфликт между государственной властью и гражданским обществом: механизм противо-борства заменялся механизмом четкого взаимодействия, а в структурном плане — органического взаимопроникновения.

Людовик дал себе слово, что будет знать все — и большие и малые — дела, но он тонет в море черной канцелярской работы. Может быть, его и нарочно топят в этой черной луже, чтобы тем вернее влиять на него в важных делах. Ле Телье говорил, что обязательно в одном случае из двадцати король не соглашается с любым из своих министров и решает дело самостоятельно 28. Начались подготовительные работы по прорытию канала от Средиземноморского побережья Франции к Атлантическому. Те же планы, те же проекты, что и у Ришелье: строительство во-енного и торгового флота, создание монопольных торговых компаний, прорытие каналов. Те же методы и средства, только применяются они с гораздо большим размахом. 1666 г.— изданы первые мануфактурные регламенты;
I г-— новый таможенный тариф, ультрапротекциопистский и антиголландский; мануфактура Гобеленов превращена в королевскую; 1669 г.—создается Северная компания по торговле с балтийскими странами; 1670 г.—Левантинская компания, призванная способствовать торговле Французов с Оттоманской империей.
Это был рывок к мировому господству. Апогей мирной экспансии французского абсолютизма. Усилия были затрачены огромные. А результаты не удовлетворяли никого. Не только на внешних рынках, но даже и на внутреннем существенно потеснить основных конкурентов — голландцев не удавалось. Торговые монопольные компании (за исключением компании Восточной Индии) распались, судовладельцы и негоцианты, объединенные помимо их воли, стремились освободиться от назойливой опеки, а бюрократический персонал, имея рвение, отличался некомпетентностью 29. Требовались иные средства, иные методы... Франция прямым путем шла к длинной череде войн.

II
Начинался XVIII век. Чужой век для Людовика. Ему было уже за шестьдесят. Кольбер, Ле Телье, Тюренп умерли. Пришедшие им па смену люди не отличались их достоинствами. Но более способных взять было неоткуда. Людовик XIV умел подбирать царедворцев. Государственных же деятелей не подбирают, ими становятся. Абсолютистская система исключала свободу политической деятельности. В недрах государственной машины Людовика XIV формировались исполнители, которые, даже выйдя на первые роли, не обретали качеств, необходимых для первых людей королевства.
Король-солнце, стремившийся навязать свою волю всей Европе, постепенно терял свободу действий в собственном государстве. Он еще не догадывался, что власть человека может иметь ограничения в его физических возможностях. Сил было еще много. Приближалось важнейшее, с точки зрения Людовика, событие: король Испании Карл II готовился отойти в лучший мир. Прямых наследников у него не было, и европейские государи уже вовсю делили необъятные владения испанской короны.
Лондонский договор марта 1700 г. путем хитроумного раздела, казалось, наконец привел Францию, Англию и Голландию к шаткому согласию. Испанскую корону должен был получить эрцгерцог Карл, второй сын германского императора. Но все испанские владения в Италии переходили по договору во владение наследника французского престола. Людовик XIV рассматривал лондонский договор как крупный успех своей дипломатии. Только разделу не суждено было осуществиться. Испанский король Карл IT завещал все свое королевство внуку Людовика герцогу Анжуйскому.
Три дня Людовик думал, принять или не принять предсмертный дар испанского короля. Политические и эко-номические выгоды восшествия на испанский престол внука были очевидны. Но не менее очевидной была и перспектива войны с могущественной коалицией. Всего три года мира, три года залечивания ран — и вновь война. Финансы, состояние торговли, благосостояние народа свидетельствовали в пользу отказа от испанской короны. Но то были земные и даже приземленные соображения. Соображения высшего порядка пе позволяли отказаться...
Мираж мирового господства вновь замаячил перед глазами короля. Этот мираж ослеплял его, заставлял терять рассудок и чувство реальности. Посылая внука в Испанию, Людовик не лишил его прав на французскую корону. Тем самым он нарушил одно из важнейших условий завещания Карла II. В города испанских Нидерландов были посланы французские гарнизоны. И уж совсем абсурдным было признание прав Стюартов на английский престол. Будто все уроки войны с Аугсбургской лигой были забыты или просто-напросто не извлечены. Невероятные претензии Людовика немало способствовали объединению его противников. Империя и морские державы — Англия и Голландия — вступили в союз. Союзники Франции — Бавария, Португалия и Савойя — были слабы и ненадежны.
Военные действия начались в 1702 г.
* * *
Прошло шесть лет тяжкой изнурительной войны. Франция терпела поражения. Король отпраздновал свое семидесятилетие, он достиг того возраста, при котором злоупотребление властью становится почти неизбежным, а расставание с ней кажется расставанием с самой жизнью. Все деградировало в короле, все, за исключением аппетита.
Его окружал двор, развращенный и циничный, но при-творявшийся набожным и почтительным. Придворные ин-триговали, составляли группировки, добивались расположения наследника престола.
С поразительным спокойствием старый король относился к известиям о катастрофах, которые следовали одна за другой. Виновникам несчастий он даже не бросал упреков. Что означали его спокойствие и молчание? Старческое презрение к молодому поколению? Нежелание признать, что ошибся, назначив неспособных людей на высшие посты? Усталость и разочарование? Или то была форма величественного страдания? Кто мог проникнуть в мысли, а тем более чувства этого скрытного человека. Одно можно сказать с уверенностью: король не погрузился в равнодушие. Сообщения о малейшем успехе, и особенно об успехе его внука, короля Испании, внушали ему радость, хотя и ее он пытался скрыть. Но она прорывалась в виде вспышек его фантастического упрямства: секретные переговоры тут же затормаживались.
Он давно уже вел негласные переговоры. И готов был очень далеко зайти в своих уступках...
В стране все взывали о мире, о мире любой ценой. Не удавалось собирать налоги, они поступали с большим опозданием и не в полном объеме. Пришлось отказаться от сдачи важнейших налогов на откуп: пе находилось откупщиков. Государство оказалось вынужденным перейти к прямому сбору налогов 30.
В середине июля пришло известие о катастрофе при Одепарде. Командующие двух французских армий — старший внук короля, герцог Бургупдский, и маршал Вандом — не смогли договориться о том, кто кому должен подчиняться. Объединенные силы империи и англичан под командованием принца Евгения Савойского и Мальборо разгромили Вандома, герцог Бургундский так и не выступил ему на помощь. 22 октября 1708 г. войска коалиции добились капитуляции Лилля.
Подчас бедствия начинают обрушиваться на страну или человека одно за другим. Разум застывает парализованный потоком несчастий. Рациональные объяснения начинают казаться пустыми и бессмысленными. Разум умолкает, и из глубин сознания приходят магические слова: судьба, грех, вера, искупление. Требуется невероятное интеллектуальное мужество, чтобы пе поддаться духовной панике и с помощью холодных абстракций расчленить «фатальную» цепь трагедий.
Небывало холодная зима, казалось, предвещала конец света. На дорогах часто находили умерших от холода бродяг. Посевы вымерзли, погибли сады и виноградники. На следующий год хлеб был только в тех местностях, где имелась возможность посеять яровые, особенно рожь.
В самых плодородных, самых хлебных областях — Ври и Бос цены па хлеб подскочили в 10, 12, 13 раз по сравнению с предыдущим годом. Мелкому люду жить было не на что и есть нечего. Оставалось надеяться только на благотворительность. Даже падаль пошла в пищу. В первую очередь умирали дети, старики, беременные женщины...
Из Реймса сообщали, что из 30 тыс. населения 12 тыс.
живут исключительно подаянием. Лионский интендант Трюден, человек не склонный к сентиментальности, писал весной 1709 г.: «Нищета дошла до крайних пределов. Каждый день толпы крестьян из различных приходов требуют у меня хлеба. Сжимается сердце, когда их видишь и их слушаешь, и все то, что опи говорят,— правда. Оии собираются толпами в разных местах и осаждают дома, прося хлеба. Полиция вся в деревнях. Ее не хватает для поддержания порядка. Положение становится очень трудным и очень серьезным. Если не оказать населению достаточной помощи, то можно потерять все» 31.
По улицам Версаля и даже около дворцов бродили голодные. Когда наследник престола, очень любивший парижский театр, возвращался со спектакля в Версаль, его окружила громадная толпа, люди кричали: «Хлеба! Хлеба!»32. Эти возгласы сопровождали иногда и короля во время его прогулок по садам и окрестностям Версаля.
В Париже распространялись брошюры и листовки, в которых не щадили никого. Проклятья звучали и в адрес старого короля.
Внешне Людовик не изменил своих привычек. В его дворец в Марли съезжались, как обычно, толпы придворных. Счета дворцовых поставщиков оплачивались. Но в главном король сдался.
В мае 1709 г. в Гааге министр Торси от имени Людовика XIV призпал отпрыска дома Габсбургов королем Испании. Он также обещал изгнать из Франции претендента на английский престол Якова III, согласился разрушить Дюнкерк, оставить Страсбург... Все эти уступки дали Франции два месяца перемирия. По их истечении Людовик XIV должен был повернуть оружие против своего внука. Но на это унижение король не пошел. Понимая безвыходность положения, Людовик XIV снизошел даже до обращения к народу своей страны. Он объяснял причины продолжения войны. 12 июля 1709 г. его обращение было оглашено во всех церквах и соборах страны.
Приходилось противостоять почти общеевропейской коалиции. Войска ее уже подходили к Сомме. Для ведения войны вновь и вновь нужны были люди и деньги. Войска удалось пополнить. Молодые простолюдины предпочитали смерть на войне смерти от голода. Пополнить финансы было труднее. Приходилось идти па невозможное и немыслимое. Создавались ГР распродавались новые государственные должности, продавались изъятия от налогообложения, предлагались ренты, обращались к кредиту под любые проценты... Государственному бюджету обеспечивался дефицит на многие годы вперед.
Приходилось портить монету: чеканить луидоры с меньшим содержанием золота, но обозначать на них ту же номинальную стоимость. В конце концов луидор пришлось девальвировать.
Государственный кредит падал катастрофически. Обес-ценивались государственные кредитные билеты. В январе 1706 г. за билет в 100 ливров давали 94 серебряных ливра, в июле — 72, в октябре — меньше 50, в начале 1707 г. за 100-ливровый билет давали уже только 37 серебреников 33.
Казалось, от неминуемого банкротства в 1709 г. государство было спасено эскадрой Шабера, доставившей в Ля-Рошель 30 млн пиастров из испанской Америки. Путем невероятного напряжения сил наступление противника удалось остановить. 11 сентября в битве у Мальплаке армия коалиции понесла тяжелые потери, но это еще не была победа.
В 1711 г. умер сын короля — великий дофин, на следующий год корь унесла внука, герцога Бургундского. Известия о смерти близких король встречал с таким же величественным спокойствием, как и сообщения о военных поражениях... Возобновились мирпые переговоры. И вновь Людовик XIV соглашался на территориальные потери, па сдачу крепостей, политические уступки, но не соглашался на кровное унижение. Воевать против внука он отказывался.
Тем временем изменилась международная обстановка. Маршалу Вандому в Испании удалось нанести поражение англо-голландским войскам при Виллавичьозе. Умер император Священной Римской империи Иосиф I, корона германского императора перешла к эрцгерцогу Карлу, претенденту на испанское наследство. В Англии решительно не желали воссоздания мировой империи Габсбургов. В английском парламенте верх взяла партия противников войны. В 1712 г. в Утрехте между Англией и Францией начались переговоры. Их ход был облегчен торжественным отречением внука Людовика испанского короля Филиппа V от права на французскую корону и разрывом самого старого короля с претендентом на английский престол Яковом III Стюартом.

В 1713 г. почти все участники коалиции подписали с Францией мир, война продолжалась только с императором.
Из наследников великого короля остался лишь его правнук, маленький герцог Анжуйский. Регентом при нем должен был стать Филипп Орлеанский, племянник и зять Людовика. Права первого принца крови были священны для Людовика, и он не желал отстранять герцога Орлеанского от регентства, как бы этого ни добивалась морганатическая супруга короля мадам де Ментенон. Но и его собственные предубеждения против герцога были сильны, и по примеру своего отца Людовик оговорит в завещании многочисленные ограничения власти регента.
Регент и государственный совет, принцип кровного родства и принцип бюрократической преемственности — казалось бы, все подталкивало Людовика XIV отказать племяннику в исполнении высоких обязанностей регента. И все же король не отказал. Перед смертью он не решился нанести еще один удар самому принципу монархизма.
Еще в молодости, отстранив всех членов королевской семьи от управления государственными делами, Людовик XIV неведомо для самого себя сузил сферу действия принципа крови. Он укрепил власть монарха, но монархизм от этого пострадал. Ведь каждый новый глава государства получал корону и высшую власть в конечном счете по праву родства. Если родство столь мало значимо при занятии высших должностей в государстве, то, может быть... Впрочем, в XVII в. и в на'чале XVIII в. подобного рода мысли во Франции еще никто не развивал. Хотя сам факт падения влияния принцев крови отнюдь не остался незамеченным. «Что касается знатных господ и принцев крови, то... их вес до такой степени снизился, что на них нельзя иначе смотреть, как лишь на именитых рабов двора; никакого влияния на правительство они не оказывают, никаких полномочий в провинциях они не имеют. Только путем раболепства могут они добиваться отличий...» — писал анонимный автор брошюры «Salut de ГЕигоре еп 1694» и ему вторил священник из глухой деревни Этрепиньи Жан Мелье34.
Завещание явится одним из последних государственных актов Людовика XIV. Кое-кто из его ближайшего окружения поговаривал о том, что следует созвать Генеральные штаты, и это собрание представителей всех сословий изберет регента. Такое рсшфше было неприемлемо для короля. Он предпочитал продиктовать свою последнюю волю, даже попимая, что она может быть нарушена.
Утром 27 августа 1713 г. он призвал в свой кабинет первого президента Парижского парламента де Мема и генерального прокурора Жоли де Флери. Оставшись с ними наедине, король передал им толстый пакет, скрепленный семью печатями. «Господа, — сказал он, — вот мое завещание, я один знаю, о чем оно. Я вам его вручаю для сохранения его в стенах парламента, я не мог бы представить большего свидетельства моего уважения и моего доверия к парламенту, чем передать на хранение мое заве-щание. Я не нахожусь в неведении о той судьбе, которая может постичь его, мне известно, что случилось с завещанием моего отца и других королей, моих предшественников. Но от меня постоянно добивались его составления, меня этим терзали, не давали мне покоя, чтобы я ни говорил. Что ж, я купил себе покой. Вот оно, заберите его! Пусть будет как будет; по крайней мере теперь я спокоен и я не хочу более об этом говорить» 35.
Людовик испытывал отвращение при одной мысли, что его воля не будет исполнена. Но он не строил иллюзий. Поэтому чуть ли не впервые за 52 года единовластного правления он говорил о том, что его принудили к определенному решению. Мысль о неповиновении ему, Людовику XIV, королю-солнцу, была невыносимой.
В 1714 г. король взялся приводить в порядок свой личный архив. Некоторые из документов он хотел уничтожить. Странными и нелепыми выглядели теперь когда-то составленные по его приказу «наставления дофину». Пролистав их, Людовик решил предать наставления огню: цофин умер, не дождавшись престола. Впрочем, разве дето в дофине? В наставлениях было столько мыслей, надежд, ;тремлений самого короля. Людовик передал рукопись маршалу де Ноаю3®.
Король худел, черты лица заострялись. Но его образ кизни почти не изменился. По-прежнему он предавался тревоугодию, по-прежнему охотился, по-прежнему много эаботал. Еще в феврале 1714 г. мадам де Ментенон писала: (Здоровье короля невообразимо; это чудо, совершающееся каждый день. Вчера на охоте он сделал тридцать четыре »ыстрела и принес тридцать двух фазанов. Сила, зрение, ювкость — ничто не изменяет ему» 37. Ей так хотелось, гтобы все оставалось по-прежнему, чтобы время остановигось.
В ту пору уже часто тайком заключали пари о дате его смерти.
27 июля 1715 г. Людовик XIV делал смотр полка своей
охраны. Он стоял среди придворных со своим обычным видом величия и превосходства над всеми. Вскоре после смотра король отправился в Марли. Там он почувствовал себя дурно.
В августе на ногах у него появились черные пятна. Началась гангрена. Двор продолжал жить своей жизнью. Визиты, концерты, приемы. Король замкнулся в кругу тех немногих близких, что сохранила ему смерть: мадам де Ментенон и два его внебрачных сына. Иногда он приглашал к себе Граммона и Виллеруа, своих ровесников, они ему рассказывали о прошлом. Изредка для него разыгрывали пьесы Мольера, они будили воспоминания о временах «Очарованного острова»: 1G64 г.— праздник в честь ма-демуазель де ля Вальер... Воспоминания затягивали, прошлое влекло больше, чем будущее, в котором его, короля Франции Людовика XIV, уже не будет. Но Людовик не отдавал себя всего прошлому... Его продолжала терзать боль за государство. Ради государства ему хотелось хоть в чемто обмануть, преодолеть смерть.
Игрушки тщеславия — медали в свою честь, портреты, скульптуры — давно оставлены. Смерть слишком приблизилась, и своим приближением она сметала преграды из мишуры. Теряли смысл «увековечивающие» тебя амулеты.
Оставалась мука за государство и близких. Отбросив традицию, король издает указ, кощунственный с точки зрения всей аристократии страны: его незаконные дети получают права на престолонаследие. Но как воздействовать на будущего короля? На этого маленького неизвестного. Как передать ему свои мысли, свои желания? И тем же указом Людовик XIV назначает старшего из своих внебрачных детей герцога Мэна воспитателем трехлетнего Людовика XV.
Превозмогая болезнь, король продолжал работать. 24 августа 1715 г. он председательствует па заседании Верховного совета лежа в постели... Все понимали, что он умирает.
Герцог и члены парламентов готовились уничтожить систему, на создание которой король потратил многие годы. Оппозиция была придавлена, но не уничтожена. Король проиграл... Даже политика меценатства не удалась, руководить умами оказалось еще сложнее, чем армиями. Версаль превратился в центр мертвой роскоши. Художники, литераторы, философы предпочитали свободный воздух Парижа. Английский опыт занимал лучшие умы. Если о казни Карла I старались не вспоминать, то все, что было связано со «славной революцией», постоянно подвергалось осмыслению и обсуждению.
Напуганный Фрондой король желал привести страну к полному упорядочиванию. С помощью неутомимого Кольбера и других послушных министров он возводил систему всеобщей бюрократической опеки, система была создана, но опекаемые сохранили в себе способность к сопротивлению. Не были уничтожены институты, препятствовавшие перерождению абсолютистской монархии в деспотию, не подверглась уничтожению или даже существенному изменению политическая культура общества.
Общество оказалось сильнее великого короля и его го-сударства.
\
Люди вне государства
Теоретики, политические деятели, простые люди из народа. У всех у них не только различается угол зрения на государство. Само видение общественных реалий у них различно. У первых жизненная позиция, личные впечатления, книжное знание сливаются и служат материалом для логически выверенных конструкций. Их страсти воплощаются в холоде понятий. Для вторых государство аксиологично, они служат ему, как служат богу, как служат любимой женщине. Государство для них живая каждодневная реальность: о нем думают, для него жертвуют собой и близкими, его предают и обманывают. Для короля и высших бюрократов государство — это ценность совершенно особого порядка, это живые люди, которые им подчиняются, и, наконец, это они сами.
Присутствует ли государство в жизни простых людей? Как они его ощущают и понимают? Они существуют вне государства, но очень во многом для него.

Что можно понять в жизни народа, проследив биографии трех случайных людей? Не будем отвечать на вопрос, пусть па него ответят биографии наших героев: ткача из Лилля Пьера Шавата; пастушонка в детстве, а в зрелые годы придворного библиотекаря и хранителя древностей Жамерс-Дюваля и знаменитого контрабандиста Луи Мандретта.
Жизнь простого человека не богата событиями. Во всяком случае, так было в XVII в. События скорее приходят извне, чем провоцируются волей и фантазией бедняка. Жизнь Пьера Игнаса Шавата не богата исключениями из этого правила.
Он родился в 1633 г. во Фландрии, в городе Лилле. Отец его, как и дед, занимались ткачеством. Шерстяная ткань называлась сет, а ткачи, ее ткавшие, звались сеетерами. Мать Пьера Игнаса Барб Гарин была повитухой. Достаток у семьи был небольшой, но в 30-е годы более менее стабильный, так что деду Шавата даже удалось приобрести звание буржуа: заплатив 15 ливров, он стал полноправным гражданином города Лилля. У отца в 1638 г. была мастер-ская с двумя ткацкими станками. Но стать буржуа ему не удалось.
С середины XVII в. шерстоткачество в северной Фландрии вступило в полосу длительного кризиса. Хозяева мастерских разорялись. Стал простым рабочим и Этьен Шават, отец Пьера Игнаса. Подкосила его также одна нелепая история, приключившаяся с ним в июне 1650 г. Дело происходило в таверне Прет, что в предместье Фив. Этьел Шават заплатил за выпивку и собирался уже уйти, как его остановил Жан Било по кличке Болтун, темная личность, с которым опасались связываться. Он ухватил папашу Этьена за одежду и потребовал, чтобы тот заплатил за него недостающую мелочь. Этьен стал вырываться, его плащ разлетелся надвое, завязалась драка. Посетители таверны их разняли. Этьен пересел в дальний угол, по Било заметил его и там и бросился на него с ножом. Тогда старший Шават тоже вытащил нож. На этот раз Жану Било не повезло. Он умер на следующий день, успев перед смертью сказать, что он прощает Шавата и ничего против него не имеет. Почти год тянулось следствие. В конце концов Этьен Шават получил помилование от короля *. Фландрия в ту пору принадлежала испанской короне, и семейство Шаватов надолго сохранило благодарность испанскому королю.
Отец и мать Пьера Игнаса читать и писать не умели. Как овладел грамотой сам Пьер Игнас, неизвестно. В городе в годы его детства были две школы для бедных. Может быть, он посещал одну из них. Обучившись ремеслу ткача и пройдя положенный срок ученичества, Шават получил возможность работать самостоятельно.
Мастерская, церковь, таверна — вот три места, где про-ходила его жизнь. Приобрести собственное заведение и станок Шавату не удалось и, хотя он имел звание мастера и создал свой «шедевр», работать приходилось по найму простым рабочим.
В мае 1667 г. Людовик отправил в Мадрид меморандум, в котором выдвигались юридические обоснования претензий Франции на ряд территорий, принадлежавших испанской короне. Меморандум был равносилен объявлению войны.
Мнением жителей, под властью какого короля они хотят жить, государи не интересовались. Как могло прийти в голову Людовику XIV поинтересоваться, какое подданство предпочитает какой-нибудь Пьер Игпас Шават, ткач из Лилля. Подобный люд должен был справно платить налоги и поставлять рекрутов — это все, что от него требовалось.
Людовик XIV ввел войска на территорию Фландрии и стал отвоевывать город за городом. Лилль готовился к осаде. Губернатор дон Амбруаз Спинола приказал разрушить дома вблизи крепостных стен. Возводились земляные укрепления, вместе с простым людом и буржуа трудились даже монахи.
Уже во время осады на самой высокой башне города был поднят флаг с бургундским крестом посередине. Местный хроникер писал, что таким образом жители Лилля демонстрировали врагам свою верность Испании и испанскому королю2. В обороне участвовали не только солдаты регулярных войск, но и мирные горожане. Много лет спустя Шават вспоминал, как рядом с ним бомба попала в человека, выжгла ему глаза, размозжила подбородок, так что оголились рот и гортань.
Как и другим обитателям бедного квартала Сен-Совер, Шавату пришлось подвергаться риску не только на крепостных стенах. Французская армия под командованием Людовика XIV и Тюренна вела штурм со стороны Фивских ворот как раз напротив квартала Сен-Совер. Бомбардировка была столь интенсивной, что жители покидали свои дома и перебирались в другие части города. Бедняки Лилля безропотно сносили лишения осады и были поражены, когда услышали, что муниципалитет 27 августа, на семнадцатый день осады, подписал акт о капитуляции. Принесенные жертвы теряли смысл. Шавата переполняло негодование. Но что он мог сделать? Соседи, друзья ругали магистратов, обвиняли буржуа в трусости и этим ограничивались. Но сохранялась слабая надежда, что при заключении мира между Францией и Испанией город останется испанским. Вскоре и эта надежда исчезла: под командованием энергичного офицера по имени Вобан французы начали возводить в городе новую крепость.
Осенью беды и проблемы, связанные с захватом Лилля Людовиком XIV, отступили на задний план. Уже на протяжении нескольких лет чума сеяла смерть на северо-западе Европы.
В октябре 1667 г. чума пришла в Лилль. За месяц умерли 386 человек. Ужас охватывал при взгляде на белые кресты: ими обозначал^ дома на карантине. Больным и их близким запрещалось выходить на улицу. Лишь подаяния поддерживали жизнь в домах с белыми крестами. По распоряжению муниципалитета убивали собак, кошек, голубей, в них видели распространителей заразы. Жители прихода Сен-Совер воздвигли два алтаря Святому Року, именно на его посредничество особенно надеялись, вымаливая у бога прекращения бедствия. Молебны, карантин да избиение кошек — вот и все, что можно было противопоставить болезни. Людовик XIV послал в город отца Леона. О нем говорили, как слышал Шават, что он прибыл, чтобы изгнать чуму. Кроме молитв святого отца, Людовик тоже ничем не мог помочь своим подданным. Эпидемия свирепствовала всю осень, зиму, продолжалась она и в 1668 г. Шават, занятый в мастерской, мог почти не показываться в городе, но очень часто приходилось выходить его матери. Она была опытной повитухой, а дети продолжали рождаться и в это страшное время. Хотелось уклониться, не идти. Ведь больных чумой нередко скрывали.
1 июня 1668 г. пришли известия о заключении мира: Лилль перешел во владение французской короны. Франция, помимо Лилля, присоединила еще 11 городов и крепостей во Фландрии. И все это ценой минимальных финансовых затрат и минимальных человеческих потерь. Но во время войны конституировалась враждебная Франции тройственная коалиция: Голландия, Англия и Швеция. Душой коалиции была Голландия. Трудно передать, какую ненависть вызывала она у короля и его приближенных. Нация республиканцев, кальвинистов, «торговцев сыром»... Людовик XIV вновь готовился к войне. С новыми подданными приходилось обращаться осторожно: муниципалитет Лилля получил право регулярно посылать депутацию к королю и его министрам, депутаты могли представлять ремонстрации по любым касавшимся города вопросам. Государственный секретарь по военным делам, сын Ле Телье Лувуа в полном согласии с королем предостерегал интенданта от прямого вмешательства в управление Лиллем. Когда генеральный инспектор мануфактур Беррье, посланный лично Кольбером, заявил, что необходимо изменить систему городской власти, Лувуа вмешался и дезавуировал его. Высший представитель французского короля в Лилле интендант Ле Пелетье без разрешения самого Людовика не решался даже дозволить муниципалитету взять на себя некоторые заботы по уходу за его личным садом. Приходилось избегать малейших поводов для недовольства. Казалось, что в любой момент может начаться восстание. Однажды утром в 1668 г. французские войска заняли центральные улицы города, и все только потому, что обычай оповещать о выпечке праздничных хлебцев звуками рожка был принят за сигнал к мятежу.
Магистраты Лилля не давали поводов к столь повышенной настороженности, зато простой люд держал новые власти все время в напряжении. Столкновения между местными жителями и французскими солдатами вспыхивали по самым незначительным поводам. Особенно часто происходили драки в кабаках. В июле 1668 г. в предместье Фив солдат отхлестал по щекам владелицу таверны за отказ дать ему пива. Муж и завсегдатаи таверны бросились па солдата, к тому пришли па помощь его товарищи. Завязалась драка.
Через пару дней в бильярдной офицер тяжело избил кием владельца зала. Из тюрьмы, куда его поместил интендант, бравый капитан бежал. Чтобы как-то успокоить жителей города, возмущенных безнаказанностью буяна, Лувуа приказал непременно изловить его, а пока осудить заочно.
Шават больше других негодовал по поводу выходок французских солдат, как-то раз пострадал от них сам. Однажды вечером неизвестные ему люди сорвали с него шляпу и утащили ее. Шават пе сомневался, что это сделали французские солдаты: ведь именно в тот вечер они догола раздели человека. Ткач полагал, что он еще легко отделался.
Несмотря на старания Лувуа и его интенданта, Шавату, как и многим другим жителям Лилля, казалось, что власти тайно всегда держат сторону французов.
В обществе старого порядка положение личности в среде народных низов кардинальным образом отличалось от положения личности в среде высших классов. Своеобразия индивидуальности не прощали ни окружающие, ни власть имущие. Яркому человеку приходилось осознанно или интуитивно выискивать средства самозащиты. Одни стремились не отличаться от массы, так что в конце концов сливались с пей. Другие отгораживались от мира, избирая путь отшельничества. Те же, кого их собственная сила и смелость обрекали на бунт, спешили навстречу смерти.
Ткач Пьер Игиас всю взрослую жизнь вел записи. Что хотел сказать своей хроникой непритязательный, тихий Шават? Невольный подданный французского короля, так никогда и пе согласившийся, не принявший это подданство... В своем бессилии что-либо изменить, он тешил себя изредка легендами о счастливом испанском королевстве.
Человек исключительно сильного характера, крестьянский сын Жамере-Дюваль ушел из деревни, стал скитальцем, добровольным изгнанником, изгоем и анахоретом. Личность слишком сильная, чтобы раствориться в рутине быта и полуживотного труда. В конце концов его «приютила» наука.
Государство для людей из простого народа выступало в различных образах насилия.
Валентен Жамере не любил уступать. Он был упрям и горд. Унижению предпочитал побои. Вопрос, пресмыкаться или голодать,— для него не стоял. Конечно, голодать! И все же, все же не всегда ему удавалось отстоять свое достоинство. Когда в 38 лет он сел писать воспоминания, то не собирался запечатлевать себя в памяти потомков. Иногда в узком кругу он рассказывал о своих детских скитаниях.
Замысла как бы и не было. Что приходило в голову, то и записывал. Только когда рука уже водила пером и вставали полузабытые образы, страсти вновь просыпались.
Неотомщенные обиды, надругательства над беззащитными, несправедливые оскорбления. Нетеоретик, Жамере не искал источника зла, но зло он различал всегда зорко.
Валентен Жамере, сын тележника, родился в деревне Артонне податного округа Тоннер Парижского генеральства. 24 апреля 1696 г. его окрестили в приходской церкви, а через четыре года умер его отец3. Матери было печем кормить детей. Пришлось даже продать черепицу с крыши, заменить ео убогой соломой, едва спасавшей жилье от непогоды. Лет в 8—9 (точно своего возраста Жамере не знал) он первый раз в жизни увидел и попробовал белый хлеб, его угостил сельский священник. Кюре проходил с деревенскими ребятишками катехизис и учил их молитвам, поэтому Валентен время от времени бывал у него дома. Там же Валептен услышал правильный французский язык, он даже стал стыдиться своего грубого говора, как и все крестьяне их деревни, он изъяснялся на патуа, т. е. на местном диалекте.

Мать совсем не занималась Валентеном, она во второй раз вышла замуж и будто предала его, предпочла чужому злому мужику.
Страдая от голода, мальчик как-то раз забрался в соседний сад, набрал яблок и так испугался своего воровст
ва, что не посмел вернуться домой. Он слишком хорошо мог предвидеть, какие побои его ожидают, если, не дай бог, его преступление раскроется. Валентен бежал из деревни и бежал стремглав. Он так несся, что угодил в волчью яму, откуда лишь на следующие сутки его вызволил проходивший мимо мельник. Боясь, что тот отведет его к отчиму, Валентен назвал себя Дювалем, скрыв свою настоящую фамилию.
Так началась вторая жизнь маленького крестьянина. Уроки кюре и рассказы сверстников снабдили новоявленного Дюваля обрывками знаний о том мире, в котором он теперь был полностью предоставлен самому себе. Оп слышал о боге, церкви и главе ее — папе, знал наизусть на латыни и плохом французском пару молитв, их смысл, впрочем, оставался для него темным.
Бога редко поминали в деревне, гораздо чаще говорили о короле. Валентен считал его тоже своего рода божеством. Король представлялся ему огромным человеком с громовым голосом. Взрослые говорили, что король вершил правосудие, а так как сельский судья был высокого роста и обладал мощным басом, король, стало быть, думал Валентен, походил па него, вот только роста был, видимо, еще большего и говорил еще громче. Еще Валентен точно знал о существовании двух населенных пунктов: своей деревни и Парижа. Сверстники рассказывали, что в Париже есть домов 20 высотой, как их приходская церковь, а размерами он в три раза больше, чем их деревня, и все дороги вымощены камнем. На эти чудеса Валентен давно хотел посмотреть. Так как в деревне остался ненавистный отчим, пути туда не было. И Валентен Дюваль отправился в Париж.
Изредка случайные попутчики делились с ним пищей. Но такой способ пропитания был слишком ненадежным. Приходилось время от времени наниматься на работу к фермерам. Валентен пас ягнят, охранял индюков от лисиц. Как-то раз, когда он пас важных индюков у большой дороги, его воображение поразила колонна людей. От шеи к руке у них тянулась железная цепь. Колонна шла под охраной, казалось, будто демоны сопровождают в ад толпу проклятых.
На ферме Валентену объяснили, что то вели преступников, осужденных на галеры. А в качестве примера содеянного злодеяния вспомпили, как у них в деревне один крестьянин убил двух господских голубей из стаи, налетевшей на его поле. За тех голубей он и отправился на галеры. Потрясенный увидетшым и услышанным, мальчик поинтересовался, если б голуби принадлежали не сеньору, а человеку простого звания... Хозяин фермы задумался и сказал, что лишь перед божьим судом все равны. Валентен не стал больше расспрашивать, а про себя ре-шил: ужасно то правосудие, что осуждает человека па галеры за двух голубей, а сеньор, добивавшийся такого наказания не иначе как злодей.
Несколько дней спустя Валентен зашел в соседний дом — глава семейства тяжело болел, и Валентен собрался уходить, как вдруг пожаловали четверо суровых мужчин. От имени короля они потребовали немедленно уплатить налог, но у хозяйки не было денег. Тогда реквизировали последнюю мебель и белье с постели больного. Ни плач детей, ни мольбы несчастной женщины не остановили сборщиков налога. Дюваль пытался понять, чем это бедное семейство навлекло на себя гнев короля, ведь четверо незнакомцев уверяли, что их послал король.
Фермер, хозяин Дюваля, на все его вопросы лишь повторял, что надо было уплатить талью. Семейство хозяина с изумлением взирало па пастуха. А Валентен пе мог успокоиться, он хотел понять теперь, почему люди не бегут из страны, где их так притесняют... Коза пасется там, где ее привязали,— делились с ним крестьянской мудростью. Но Валентен возражал: глупо брать пример с козы, ведь люди не животные. В конце концов оп пришел к выводу, что семейные узы пе позволяют людям искать свободу и бежать от гнета.
Дюваль прекрасно ладил с фермерами, к которым он нанимался на работу, но ни за что пе хотел выполнять приказания их жен. Женщины вызывали в нем протест. В свою очередь, хозяйки недолго терпели его непослушание: пара скандалов — и очередной фермер, чуть смущаясь, рассчитывал трудолюбивого, но странповатого пастушонка. После одного, особенно ожесточенного столкновения с женой фермера Дюваль поклялся пикогда не подчиняться ни одной женщине. За год оп сменил 16 хозяев. Дороги, люди, деревни проходили перед его глазами, бедная крестьянская Франция последних лет царствования Людовика XIV...
В ту пору все говорили о войне. Приходили известия о проигранных сражениях, о захваченных городах. Страх взрослых передавался и маленькому пастуху. Раньше ему казалось, что Франция занимает необъятную территорию и где-то совсем на краю земли живут другие народы. Теперь у него было ощущение, что англичане, голландцы, немцы надвинулись на него и на Францию со всех сторон. Самый жуткий страх у крестьян вызывал английский военачальник Мальборо. Говорили, что он продал душу дьяволу, иначе он не смог бы одержать столько побед над французами. Его именем обзывали собак, пугали непослушных детей. Как-то раз прошел слух, что коварный Мальборо решил навести порчу па всех мужчин деревни, для этого он заколдовал их постели — и ночью в назначенный час всем мужчинам придется худо. Женщины бросились перетряхивать тюфяки и матрасы, видимо надеясь вместе с пылью выколотить и колдовство. А мужчины, крестясь и проклиная вездесущего Мальборо, отправились спать на сеновалы и чердаки 4.
Поражения влекли за собой появление все новых и новых налогов. Вконец обнищавшие крестьяне бросали дома и уходили куда глаза глядят. Дюваль не слышал разговоров о крестьянских бунтах или слышал, но впоследствии не захотел о них писать в своих мемуарах. А именно в те годы крестьяне восстали во многих местностях5. Но Валентен не мог забыть, как молодежь, спасаясь от набора в армию, калечила себя, как пряталась в ле-сах и как дворянские отряды охотились за молодыми кре-стьянами, продавая их в рекруты.
В 1709 г. Дюваль чуть пе умер от оспы. Поправившись, он двинулся па восток. Он спасался от голода, лишений... Осенью Дюваль добрался до Лотарингии, в ту пору номинально независимого от Франции герцогства. Двухэтажные дома в деревнях, крыши крытые черепицей, а не тростником или соломой... В Клезантене (округ Опппаль) Дюваль нанялся пасти скот, а через пару месяцев стал даже старшим пастухом. Ему было уже лет 15, по он не умел ни читать, ни писать. Его подручные знали грамоту и обучили его.
В октябре 1710 г. по делам хозяина Дюваль отправился в Вогезы, остановился переночевать у монахов-эрмитов и не вернулся в Клезаптену. До этого оп читал лишь дешевые книжки, те, что можно было купить у коробейников, монахи дали ему богословские книги, научили писать. На монахов он работал так же, как раньше работал на фермера, его привлекала лишь близость монастыря к городу, куда он изредка наведывался, чтобы покупать атласы и книги по истории, географии, астрономии. Увлеченность Дюваля наукой была’ столь велика, что монахи заподозрили его в колдовстве, но он сумел оправдаться от столь тяжкого обвинения, даже у нотариуса заключил со своими нанимателями договор, по которому ему разрешалось каждый день 2 часа уделять своим ученым заня-тиям.
А в мае 1717 г. в лесу Витремон произошла встреча, резко переменившая всю жизнь Дюваля. С ним случайно заговорил гувернер одного из сыновей герцога Лотарингского барон Пфютцкнер. Пораженный познаниями пастуха, барон пригласил его в герцогский замок в Люпсвиле и занялся его дальнейшим образованием. Валентен рассказал покровителю историю своих странствий и назвал свою настоящую фамилию. С помощью барона Валентен получил из Артонне все необходимые документы, теперь он стал называться Жамере-Дювалем. Он будто рождался третий раз в жизни. Бывший пастух изучал латынь, сопровождал герцогскую чету в Париж и Версаль, встречался со знаменитыми географами. Благодаря ходатайствам и поддержке все того же Пфютцкнера прошел курс обучения в знаменитом университете ордена иезуитов в Понта-Муссоне и получил степень бакалавра философии. Затем возвращение в Люпевиль, должность хранителя библиотеки герцога, преподавание истории в местной академии, в которую из всех стран Западной Европы съезжались молодые дворяне. В 1733 г. Жамере-Дюваль начал писать мемуары, он был еще далеко не стар, но жизнь уже приобрела завершенность. Он уже ни к чему не стремился, лишь отстаивал сколько мог свою независимость.
Лотарингия окончательно утратила самостоятельность, Франциск III стал герцогом Тосканским, а свою вотчину передал несостоявшемуся королю Польши Станиславу Лещиискому, после смерти которого герцогство Лотарингское должно было войти в состав Франции. Жамере-Дюваль пе хотел быть подданным французского короля. Вместе с библиотекой герцогского замка он переехал во Флоренцию. Политический эмигрант, никогда не занимавшийся политикой, ученый-оригинал, живший при дворе и не желавший стать придворным. Из Флоренции Валентен проследовал в Вену ко двору супруги герцога Франциска императрицы Марии Терезии. Та ему предложила принять участие в воспитании и обучении эрцгерцога Иосифа, но Жамере-Дюваль, сославшись на то, что оп пе достоин столь высокой чести, отказался. Последним аккордом его жизни была неожиданно вспыхнувшая привязанность к Анастасии Соколовой, русской девушке, с которой он познакомился в венском придворном театре. На склоне лет сын французского тележника нашел родную душу в горничной российской императрицы Екатерины II.
Пьера Шавата знали родственники и соседи по кварталу, Жамере-Дюваль был известен при венском дворе, его помнили ученики из люневильской академии, им гордились соотечественники из Артонне. Луи Мандрена знала вся Франция, но Франция знала легенду о Луи Мандрене. Он немного прожил: в 1724 г. родился в Сент-Этьен-деСен-Жуар, а 26 мая 1755 г. его четвертовали в Балансе. Отец Луи Мандрена был крепким крестьянином, держал лавочку на площади их селения и подторговывал скотом. В 1742 г. он умер, оставив восьмерых детей. Луи было 18 лет, старший в семье, он взял в руки дела отца.
Шла война за австрийское наследство. Через Альпы в Пьемонт перегоняли стада для снабжения армии. Наживали неплохие деньги. Вот только война вдруг и совсем некстати для Мандрена закончилась. Он пригнал скот, а надобность в нем ужо отпала. Непрочный крестьянский достаток такого удара пе выдержал. Младший брат Пьер пе захотел больше мирно крестьянствовать. Подался к фальшивомонетчикам, был схвачен и казнен. Про отца Мандрена, впрочем, тоже говорили, что он знал искусство изготовления монет и якобы не умер, а был убит в перестрелке с королевскими стрелками. Когда сам Луи Мандрен приобщился к этому рискованному, но прибыльному занятию — трудно сказать. Вне закона он оказался по другой причине. С приятелями он вступился за дезертира, которому угрожали деревенские парни, и в драке взял верх. К несчастью, двое из их противников умерли от ножевых ран, Мандрена приговорили к смертной казни, но он не стал дожидаться ареста, присоединился к шайке фальшивомонетчиков и несколько лет жил по закону, который сам устанавливал для себя. Необычайной силы и отчаянной храбрости, он легко подчинял своей воле сообщников и товарищей. Не терпел сопротивления своим желаниям и в гневе мог пойти на все что угодно6.

Длинен ли счет его преступлениям? Современники представляли Мандрена и кровожадным чудовищем и благородным заступником за бедных, применявшим насилие только по необходимости. Вольтер писал о нем с восторгом: «У Мандрена крылья, он несется со скоростью света. Все сборщики налогов с королевского домена укрыли свои деньги в Страсбурге. Мандрен заставил трепетать всех пособников фиска. Это,поток, это град, который опустошает золотой урожай откупа» 7. А ученый аббат Регле, автор многократно переиздававшейся книжки о контрабандисте, с подробностями описывал, как Мандрен убивал ни в чем не повинных людей8. Ясно одно — Мандрен не был заурядным преступником. Даже его враги, тот же аббат Регле, вынуждены были признавать его выдающиеся качества.
От изготовления фальшивых монет Мандрен довольно быстро перешел к контрабанде. Но он не уклонялся от столкновений со служащими откупов, а преследовал их во всех провинциях восточной Франции. Под угрозой смерти он заставлял агентов-откушциков покупать у пего контрабандный товар. Его отряд входил в города и принуждал местную администрацию и муниципальные власти уплачивать Мандрену контрибуцию. Базой для своих операций Мандрен избрал замок в Савойе, входившей тогда в состав Сардинского королевства. Он хранил часть своих капиталов у савойских дворян и рассчитывал на их покровительство9. Его экспедиции представляли собой и коммерческое предприятие, и хорошо организованное пре-ступление, и народный бунт против налоговой системы абсолютистского государства.
Мандрена хитростью захватили в его замке на территории Савойи. Все, кто описывал его казнь, пе скупились на слова восхищения его мужеством и выдержкой перед лицом смерти.
Во все времена выделялись люди, отличающиеся силой своего интеллектуального и физического притяжения. Они создавали вокруг себя зоны влияния, своего рода силовые поля. У крестьян и работного люда всегда были свои Александры Македонские, только самореализоваться им было труднее, чем сыну македонского царя. Они чаще сгорали в самом начале своего взлета. Изнуряющий труд, неграмотность, гнет семьи и общины, рутина вековых традиций — попробуй преодолей все это, попробуй выделиться в среде, где выделяться не принято. Яркую личность во всех слоях общества переносят с трудом, но внизу социальной лестницы личностью быть особенно трудно. Выламываясь из обыденности, из норм привычных пред-ставлений, человек оказывался очень часто просто изгоем.
О жизни большинства простых людей Франции эпохи старого порядка история сохранила ничтожно мало сведе^ ний. Чаще всего три записи в приходских книгах: родился... женился... умер. Активное участие в многочисленных в XVII в. бунтах могло обеспечить кратковременную известность. Каждый раз по-повому исковерканное имя
мелькнет на страницах административной переписки ин-тенданта с канцлером или генеральным контролером финансов. Точка в биографии поставлена сообщением о казне или отправке на галеры. Но бунт — это момент удачи для пепокорного человека, момент преодоления душевного одиночества. Не каждому бунтарю так крупно повезло в жизни.
История народа как сообщества свободных индивиду-альностей в середине XVIII в. только начиналась. Не случайно именно в то время Ж.-Ж. Руссо написал свои знаменитые строки: «Общественный догоиор сводится к следующим положениям: каждый из пас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для пас нсех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого... Это лицо юридическое, образующееся, следовательно, п результате объединения всех других, некогда именовалось Гражданской общиной, ныне же именуется Республикой или политическим организмом: его члены называют этот политический организм Государством, ког-да он пассивен, Сувереном, когда он активен, Державою — при сопоставлении его с ему подобными. Что до членов ассоциации, то они в совокупности получают имя народа, а в отдельности называются гражданами как участвующие в верховной власти и подданными как подчиняющиеся законам Государства...— и там же в трактате «Об общественном договоре или принципах политического права» Руссо заключал: «Нет и не может быть никакого основного закона, обязательного для народа в целом, для него не обязателен даже общественный договор» 10.
Только обретая свободу народ становился самим собой.
Либерал в роли бюрократа
Эпоха меркантилизма подходила к концу. Был разрешен в страну ввоз ситца, в 1769 г. ликвидирована монополия Компании двух Индий на торговлю с Вести Ост-Индией. Еще ранее, в 1764 г., была предпринята попытка разрешить свободную торговлю зерном.
Королевский указ 1762 г. легализовал сельскую кустарную промышленность. Рассеянная мануфактура получила дополнительный стимул развития. Регламентация технических условий производства во многих сферах становилась более гибкой.
Благодаря физиократам, теоретикам экономического ли-берализма, начал распространяться взгляд на внутреннюю торговлю как на средство сбалансирования потребностей и ресурсов общества. Попытки утверждения свободы торговли внутри страны означали не просто разрыв с теорией и практикой меркантилизма. Традиция жесткой регламентации внутренней торговли была гораздо более древней, чем меркантилизм. Еще в 1565 г. Парижский парламент декларировал, что дороговизна хлеба объясняется не недородом, а злым умыслом торгашей и перекупщиков Регламентация являлась необходимым средством распределения продуктов питания, которых хронически не хватало для пропитания населения Франции.
В XVIII в., как и в XVII в., хлеб был главным продуктом питания миллионов французов, условия их существования и сама жизнь, особенно беднейших слоев, зависели от урожая, правда, в XVIII в. в не меньшей степени и от уровня цен на рынке. В ту пору не только горожане, но и очень многие обитатели деревень являлись уже постоянными покупателями хлеба. Плохой год означал взвинченные цены на хлеб, голод и, как следствие, бунты и эпидемии. Государство не имело возможностей предотвратить эту цепь бедствий. Голодные годы повторялись приблизительно раз в 10 лет: 1630—1631 гг.— голод и эпидемия в парижском районе, на всем юго-западе, в Бурбонпе, Бретани; 1639—1640 гг.— голод в Париже и на севере Фрапции; 1643 г.— вновь голод; страшный голод был в период Фронды; 1660—1662, 1671 гг.—голод в Перигоре, 1675 г.— на юго-западе, 1679 г.— в Нормандии, катастрофа 1693— 1694 гг.; 1699 г.—голод в Париже; в 1709 г.—бедствие охватило всю страну, но оно было последним, носившим всеобщий характер. Последующие голодные годы затрагивали уже только какую-либо часть Франции.
В 20—40-х годах XVIII в. в сельском хозяйстве наметился определенный перелом. Средняя урожайность пшеницы все чаще становилась сам-пять, а в благоприятные годы сам-шесть и сам-семь. Ранее фактически государство и сеньоры вынуждали крестьян значительную часть урожая продавать на рынке (все налоги государству и большая часть сеньориальных повинностей оплачивались в денежной форме). Часто происходило вынужденное отчуждение необходимого продукта. Теперь крестьянин имел излишки, которые ему самому было выгодно продать. Аграрный рынок и крестьянское хозяйство теряли свой феодальный характер. Шло развитие мелкотоварного уклада. Что послужило базой для этих изменений? На юго-западе получило широкое распространение выращивание кукурузы, на севере занялись улучшением лугов. Скот стал получать более обильные, чем ранее, корма. Появились некоторые новые виды кормов. Стали использоваться минеральные удобрения. Расширялось травосеяние. Заброшенные в конце XVII — начале XVIII в.— в катастрофический для Франции период — земли вновь распахали. Возрожденные залежные земли давали хорошие урожаи. Немаловажно и то, что волей случая погода благоприятствовала земледельцу начиная с 1730 г. Появление у крестьян денежной наличности позволяло приобретать улучшенный инвентарь.

Прогресс в сельском хозяйстве опирался не только па крестьянскую практику, но и на развитие агрономической науки, па экспериментаторство части крупных землевладельцев и арендаторов. Усилия сторонников «новой агрономии» поощрялись основанным в 1737 г. Французским сельскохозяйственным обществом. Сельскохозяйственные предприниматели и ученые совершали путешествия в Англию для ознакомления с новыми методами земледелия и животноводства.
Глубинные процессы, происходившие в жизни общества, в той или иной мере были известны философам и экономистам, страстно размышлявшим о судьбах своей страны, и чиновникам государственного аппарата, людям
информированным по долгу службы. Человек же, вставший во главе государства в 1774 г., имел о стране самое смутное представление. Людовику XVI 22 года. Ни психологически, ни интеллектуально он не был готов к исполнению обязанностей полновластного монарха. Но выбора не было. Приходилось совершать поступки, принимать самостоятельные решения.
Склонный прислушиваться не к чужим мнениям, а к слухам и пересудам, едва взойдя на престол, король решил сменить министерство. В последние годы царствования Людовика XV важнейшие вопросы экономики и политики решались при обязательном участии «триумвирата»: герцог д’Эгийон занимал одновременно посты государственного секретаря по иностранным и военным делам, аббат Террэ являлся генеральным контролером финансов; Мопу был канцлером, хранителем печати. С бюрократической точки зрения их управление отличалось стабильностью и эффективностью, но бюрократическую точку зрения мало кто разделяет, кроме самих бюрократов. В «хорошем обществе» и в народе «триумвиры» были исключительно непопулярны. Король это знал и решил избавиться от них. К тому же против д’Эгийона и Мопу у него были собственные предубеждения.
Перемены в королевском совете Людовик XVI начал осуществлять с помощью 74-летнего старца господина Морепа. Когда-то прославившийся тем, что стал государственным секретарем в возрасте 14 лет, Морепа с 1740 г. находился не у дел. Остроумие и хитрость — вот и все его достоинства, если можно это назвать достоинствами государственного человека. К власти ему помогли вернуться интриги, завязанные помимо его усилий, и стечение обстоятельств. Людовику XVI Морепа сумел понравиться, а дальше он начал разыгрывать маленькие комбинации, конечной целью которых было умереть в высоком кресле. Расставаться с властью Морепа более пе собирался.

Получив пост государственного министра, он стал подыскивать кандидатуры на замещение «триумвиров» и их людей. Останавливая выбор на том или ином человеке, Морепа исходил из простых соображений: не представляет ли этот человек угрозу для него самого. В итоге на министерские посты попадали люди незначительные, зависимые лично от Морепа: например, его дальний родственник и почти нахлебник Миромениль и сохраненный от прежнего министерства шурин Лаврийер или люди умные и компетентные, но не имевшие связей и серьезной поддержки. Таким был назначенный на пост государственного секретаря по иностранным делам Верженн. К последней категории Морепа отнес и Тюрго. Политический вес Тюрго был, безусловно, значительнее, чем Вержеина. И все же расчет, а скорее, даже интуиция старика оказалась верной.
Анн Робер Жак Тюрго происходил из древнего рода дворян мантии. Как младшему сыну ему была уготована духовная карьера. Тюрго обучался в семинарии, затем на теологическом факультете Сорбонны, но священником не стал. Он приобрел должность рекетмейстера (докладчика по прошениям), младшего судейского чиновиика в Парижском парламенте.
Еще в молодости Тюрго сблизился со многими деятелями Просвещения: с Монтескье, Д’Аламбером, Гельнецнем, Гольбахом, Рейпалем, Морреле. Писал статьи для Энциклопедии. Росла его известность как экономиста. Что же касается административной карьеры, то она развивалась не без сложностей. В 1753 г. разразился конфликт королевской власти с Парижским парламентом. Высшие магистры были отправлены в ссылку. Чтобы процесс судопроизводства не нарушался, канцлер создал палату, наделенную полномочиями парламента, в нее вошли государственные советники и рекетмейстеры, в том числе Тюрго.
Но конфликт завершился, Тюрго захотел приобрести должность президента парламента. Он мог претендовать на эту должность с тем большим основанием, что появилась вакансия: умер его старший брат, ею владевший. Но члены парламента блокировали устремления молодого чиновника, посмевшего, хотя и временно, хотя и по приказу свыше, отправлять их функции.
Не сумев продвинуться в магистратуре, Тюрго добивается возвышения в королевском бюрократическом аппарате. В 1761 г. его назначили интендантом в Лимож — центр провинции Лимузен. Тюрго всегда тяжко и много работал. Его угнетала собственная медлительность. Он знал, что в его роду мужчины живут лет до пятидесяти, не больше. А кем он был? Всего лишь интендантом, государственным чиновником, на котором лежала большая ответственность, по который сам не мог предпринять почти ничего. Теоретические труды не давали удовлетворения. И так тяжело было загонять мысли в иеподдающиеся слова. Но Тюрго продолжал писать. В 1765 г. наконец был завершен и опубликован труд «Размышления о создании и распределении богатств», с которым он связывал столько надежд. Увы, глубокие мысли не приближают к власти.
А без власти даже самую правильную теорию реализовать не удается.
Тюрго продолжал отправлять функции интенданта в захудалой провинции. Силы, знания, понимание того, как вывести страну из тупика. Все было... А время шло. Адми-нистративная деятельность в Лиможе становилась все более обременительной. Прибыв в Париж в январе 1774 г., Тюрго, как никогда, остро почувствовал, как не хочется возвращаться. Он писал: «При расставании с Парижем меня охватила грусть и не отпускает до сих пор, но это не печаль неудовлетворенных амбиций... Когда мне приходится оставлять друзей, то я так же печален, как и отправленный в изгнание министр» 2.
Приходили мысли уйти со службы и полностью посвятить себя научным трудам. Болела печень. Сорок семь лет еще далеко пе старость, но каждому свой срок... Искал забвение от тяжелых дум, слушая музыку Глюка и сочиняя гекзаметры. Весть о назначении на пост государственного секретаря по морским делам не ошеломила Тюрго. Он принял ее как должное. «По крайней мере я расстанусь с Лиможем»,—меланхолически отметил он3. Тюрго был слишком умен, чтобы испытывать радость честолюбца, вдруг вознесенного на высокий пост. Такому посту надо сильно не соответствовать, чтобы ликовать по поводу его получения.

Летом 1652 г. никаких ограничений типографской де-ятельности в Париже фактически не было. Публиковались политические памфлеты самой разной направленности: критиковали принцев, выступали даже против власти короля. Но прежде всего памфлетисты обрушивались на парламент: магистратов обвиняли в том, что они думают только о своих интересах, что^именно они вызвали междоусобную войну, что из-за них король покинул столицу...
Парламент пытался принимать ответные меры. Он открыл следствие по делу о беспорядках 25 июня, запретил под страхом смертной казни печатать и распространять возмутительные афиши и памфлеты. Но памфлеты печатались, беспорядки продолжались, и у парламента не было сил их прекратить. Свобода достигла апогея — и выродилась в анархию. Покончить с ней можно было только насильственными мерами. В состоянии анархии общество не может существовать долго. Освобожденное от государственных пут, оно и само начинает разрушаться. Умение пользоваться свободой, к сожалению, воспитывается у народа не годами, а десятилетиями и даже веками. Но каждый порыв к свободе всегда исторически оправдан. Свобода пикогда не бывает преждевременной.
Обычпо, мечтая о порядке, люди забывают, как часто, прикрываясь лозунгом порядка, им навязывают деспотизм. Вопрос о том, что ждет Францию в ближайшем будущем — деспотизм или анархия, решался не в Париже. При всей важности политических событий, разворачивавшихся в столице, важнейшее событие последнего года Фронды произошло в одном из парижских пригородов.
Путем переговоров и умелых военных маневров Тюренн принудил герцога Лотарингского покинуть пределы Франции. Столь желанный для Конде союзник его предал. Успех дипломатии обеспечил военный перевес: армия Конде насчитывала всего 5 тыс. воинов, у Тюренна —
12 тыс. и гораздо больше артиллерии. Избежать битвы принцу не удалось. Последнее сражение Фронды разразилось в Сент-Антуанском предместье у самых стен Бастилии. Нанеся большой урон противнику, Конде отразил две атаки колонн Тюренна. Но численное превосходство королевской артиллерии в конечном счете оказалось решающим.
Войска Конде были бы просто расстреляны у подножия Бастилии, если бы парижане не открыли Сент-Антуапские ворота и не впустили обескровленную армию в город. Пушки Бастилии прикрыли ее отход.
Измученные, покрытые пылью и кровью, солдаты вызывали жалость у жителей. Их угощали вином, раненым предлагали помощь.
Конде был спасен от полного разгрома. Но что делать дальше? Вступать в переговоры с королем в данной ситуации означало просить милости. Продолжать борьбу, мобилизовав для этого все силы Парижа? Унижаться Великий Конде не мог. Он выбрал борьбу. Только надо было полностью подчинить своей воле Париж.
4 июля в Ратуше должна была состояться Ассамблея нотаблей города. Решение о ее проведении было принято еще до битвы в Сент-Антуанском предместье. В час дня 4 июля наиболее именитые люди Парижа собрались в Ратуше: губернатор, члены муниципалитета, прево, делегаты от капитула Нотр-Дам, кюре и викарии 39 парижских приходов, делегаты от парламента и крупнейших цехов, представители всех кварталов.
Ждали прибытия герцога Орлеанского и принца Конде. Те задерживались. Ожидание стало тягостным. Под окнами Ратуши шумела враждебно настроенная к нотаблям вооруженная толпа.
Не дождавшись прихода принцев, нотабли начали об-суждать вопрос о посылке делегации к королю. Когда Конде вместе с герцогом Орлеанским и герцогом Бофором прибыл в Ратушу, вопрос был уже фактически решен. Не дожидаясь принятия окончательного решения, принцы покинули залу. Конде решил преподать урок не только магистратам, но и всей верхушке города. И апеллировал он на этот раз не столько к простому люду, сколько к своим солдатам, заранее подготовленным и переодетым в гражданское платье. Как только карета принцев отъехала, раздался залп. Начался штурм Ратуши.
Сотни людей погибли в тот день: солдаты, буржуа, простые работники, стрелки из охраны. Губернатор Парижа маршал Л’Опиталь бежал из города, прево Jle Февр объявил об отставке.
Конде стал господином города, по то была пиррова победа. Террором достигнув полного подчинения, он в то же время оттолкнул от себя население. Состоятельные люди стремились покинуть Париж. Войска Конде занимались грабежами, насилием и... дезертировали. Народ голодал. «В Париже ощущается такая нехватка муки, что хлеб, даже совершенно черный, стоит 10 солей один ливр... Даже если удается достать зерно, его невозможно смолоть: солдаты обворовывают все мельницы»,— писала аббатиса мать Анжелика88.
Конде не удавалось навести порядок в войсках. Его авторитет падал. С разрешения короля в Пале-Руаяле собрались представители парижских буржуа. Их заседания проходили под охраной городской милиции, обсуждался отказ принца Конде дать разрешение делегатам шести крупнейших цехов отправиться к королю, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. В день заседаний в квартале, прилегающем к Пале-Руаялю, толпилось множество людей, украсивших свои шляпы листком белой бумаги. Впервые белый цвет — символ верности королю — вытеснил желтую символику мятежа69. Конде даже не попытался предпринять что-либо против этой роялистской демонстрации.
Королевский совет обнародовал указ об амнистии: всем участникам мятежа (за исключением руководителей) гарантировалось прощение в случае их возвращения в трехдневный срок под власть короля. По получении в Париже этого известия буржуа совсем осмелели, они угрожали Конде, что отправятся к королю просить помощи для изгнания войск принца из города. Терпеть бесчинства сил больше не было.
Вечером 5 сентября в городе жгли фейерверк и потешные огни. Парижане праздновали день рождения короля. 12 сентября Людовик ловким маневром лишил Конде последнего козыря в политической игре, объявив, что он отпускает «своего верного слугу»: Мазаринй снова
отправился в изгнание. В том, что он скоро вернется, в высшем свете и даже в парламенте никто не сомневался. То был маневр для простонародья.
Конде еще раз попытался привлечь на свою сторону герцога Лотарингского, но и на этот раз герцог предал его в решающий момент.
21 октября Людовик XIV въехал в Париж. На следующий день на королевском заседании парламента была оглашена декларация о запрещении магистратам впредь заниматься государственными делами и вопросами финансовой политики... Декларация была зарегистрирована парламентом без возражений. Фронда закончилась.
Через год в Париж вернулся Мазарини.
Жизнь и государство Людовика XIV
I
И Мазарини, и парламенты, и дворяне, столь неоднозначно проявившие себя в годы Фронды, в своей политической деятельности исходили из неписаной конституции Франции. Все они были консерваторами, все апеллировали к традиции. Но традиция отнюдь не была единой, сам факт законодательной преемственности обусловливал возможность различного понимания сущности взаимоотношений основных институтов государства. В пределах всеобщего органического консерватизма имелись отличия в представлениях о нормальном государственном устройстве Франции.
Никто не говорил о необходимости ликвидации какоголибо из старых государственных учреждений. Если выдвигалось требование ликвидации, то только какого-нибудь нововведения типа института интендантов. Споры большей частью шли лишь об объеме компетенций и полномочий различных государственных органов. Даже вопрос о созыве Генеральных штатов решался не в принципе, т. е. не об их необходимости как таковых, а переводился в план текущей политики: обсуждалось, когда их лучше созвать.
Особенностью государственного развития периода Старого порядка выступало то, что государственные учреждения, не соответствовавшие духу времепи, не ликвидировались или реорганизовывались, а пезаметным образом оттеснялись на второй план, не исчезая вообще, а как бы постепенно утрачивая статус государственности. Общество не создавало структуры, которые посредничали бы между множеством свободных граждан и государством; посредническую роль выполняли архаичные, отчужденные от эпицентра власти органы.
Государство на службе общества или общество на службе государства? Все частные вопросы в конечном счете сливались в этом кардинальном и принципиальном вопросе. Сословия упорно пытались преодолеть все усиливавшееся отстранение их от государственной власти,
Дворяне желали прежде всего сохранения в полной неприкосновенности своих прав и привилегий, которые государство вынуждено было ущемлять исходя из потребностей текущей политики. Страдали политические и экономические интересы дворянства. Вводились новые косвенные налоги, которые распространялись и на дворян. Разорение крестьян ряда районов во время длительной войны привело к падению доходой и многих дворян, зависевших от уровня крестьянского достатка. Падало значение сословных представительных учреждений, в которых чаще всего совместно с духовенством доминировало дворянство. Оттеснялись на второй план губернаторы, обычно прочно связанные с дворянством своих провинций.
Дворяне предпочитали, чтобы все постановлепия ко-ролевского совета должным образом регистрировались и проверялись парламентами на предмет их законности. Дворяне тех провинций, где не имелось провинциальных штатов, желали избирать должностных лиц сословия, которые представляли бы их интересы перед государем.
Борьба по всем этим проблемам была особенно острой в период Фронды, но не закончилась она и в последующие годы.
...В январе 1649 г., спешно покидая Париж, Мазарини решил созвать Генеральные штаты и противопоставить их непокорному Парижскому парламенту. Письма за подписью короля были разосланы по всей Франции: сословия призывались избирать представителей и составлять для них посословные наказы. По бальяжам и сенешальствам стали проводиться избирательные собрания, но они прошли далеко не везде — помешали бурные события в Гиени, Провансе, Нормандии и война с испанцами.
Когда наступило 15 марта, день открытия Генеральных штатов, представители сословий не собрались. Королевское правительство не проявило настойчивости в том, чтобы его указ о созыве штатов был выполнен. 29 марта королевским письмом подданные были оповещены, что созыв штатов откладывается до 1 октября. Вновь в некоторых местах прошли собрания — и вновь отсрочка. 18 сентября бальи и сенешалам был передан приказ не проводить собрания до получения новых указаний *.
Провинциальное дворянство начало возмущаться этими постоянными отсрочками. В 1650 г. начались его собрания, проводившиеся уже самочинно, на которых упорно выдвигалось требование немедленного созыва Генеральных штатов. Продолжались эти дворянские ассамблеи в Париже и провинции и в 1651 г. Когда требование дворян поддержало духовенство, регентша вновь вынуждена была подтвердить уже многократно данное обещание. И вновь сословия оказались обманутыми. Тем не менее с июля по сентябрь 1651 г. проводились собрания, избирались делегаты, составлялись наказы: с одной стороны, пределы вероломства правительства труднопостижимы для сознания его подданных, а с другой — дворяне видели смысл во всей этой деятельности, надеясь таким образом принудить прави-тельство выслушать их требования и пожелания.
Борьба за созыв Генеральных штатов не закончилась ни в 1652 г., ни в последующие годы. С прекращением Фронды она несколько утратила свой накал, но сам вопрос продолжал будоражить умы многих и подчас грозил серьезными осложнениями для правительства. Провинциальные штаты Прованса прекратили свою деятельность еще в 1639 г., правда, их функции частично перешли к так называемым генеральным ассамблеям. Но в генеральных ассамблеях были представлены только главы муниципалитетов основных городов провинции; дворянство имело в них лишь двух депутатов, духовенство тоже двух, кроме того, постоянным председателем этого сословного органа являлся архиепископ Экса. В 1658 г. Генеральная ассамблея Прованса отказалась назначить нового предста-вителя от духовенства, мотивируя это тем, что данная прерогатива принадлежит исключительно штатам Прованса, таким рбразом в хитроумной форме было выдвинуто требование их созыва... Чтобы сломить сопротивление ассамблеи, пришлось дважды вмешиваться королевскому совету 2.
Более серьезный оборот приняли события в провинциях Анжу, Пуату и особенно в Нормандии, где провинциальные штаты были ликвидированы в 1655 г. Правда, Людовик XIV дал словесное обещание в подходящий момент их созвать, но ему мало кто поверил. Возмущенные дворяне продолжали собираться на свои ассамблеи. В августе 1658 г. постановлением королевского совета дворянам Нормандии под страхом смертной казни было запрещено проводить ассамблеи без специального разрешения короля. Новый сильный человек королевства, личный интендант Мазарини Жан-Батист Кольбер добивался беспощадной расправы с непокорными. В июле 1658 г. он писал патрону: «Вы, Ваше преосвященство, совершенно справедливо отметили, что следует употребить сильнодействующее лекарство, чтобы предотвратить болезненный зуд устраивать собрания, который охватил сейчас дворянство во всех провинциях... Точно известно о том дурном расположении духа, в котором находятся провинции Нор-мандия, Пуату, Анжу, необходимо прибегнуть к показательным наказаниям, чтобы сознание долга восторжествовало в этих провинциях» 3.
Тайные собрания дворян продолжались и в следующем году, и тогда последовали наказания. Руководители мятежных дворян во главе с их лидером по имени Бонпесоп были преданы и схвачены. Суд над ними доверили Большому совету, Париясский парламент показался слишком ненадежным. Длившийся несколько месяцев процесс завершился приговором Боннесона и тех из его ближайших сподвижников, кто сумел скрыться, к смертной казни. Замки и дома осужденных сровняли с землей, их леса вырубили. 13 января 1658 г. Боннесона казнили. До послед-него момента он оставался уверенным в правоте своего дела, сохранял гордую осанку и не просил пощады.
...Боннесона казнили, и память о нем быстро стерлась. Социальная группа, во имя будущего которой он боролся, предала его и соответственно свое дело. Казнь Боннесона ознаменовала окончание одного из последних этапов дво-рянского сопротивления усилению бюрократического го-сударства.
Дальнейшей борьбе за власть дворяне предпочли эфемерное приближение к ее эпицентру. Конечно, они уступили силе, но уступили ей во многом потому, что сами уже были бессильными.
Сословная организация дворянства задолго до Фронды и дела Боннесона была деформирована и утратила всеобщность. Политические требования дворянства не базировались на сколь-либо разработанной политической теории. Во внутренних делах в XVII в. еще не был осуществлен переход даже господствующих социальных групп от местной и корпоративной политики к политике общенациональной. Слишком замкнутые на самих себе, на своих узкосословных интересах, дворяне уповали па понимание короля; они готовы были служить государю, но не государству. Характерная для эпохи абсолютизма тож-дественность государя и государства ими не улавливалась.
Предрассудки и определенное различие интересов от-талкивали их от взаимодействия с членами парламентов и прочим «старым» чиновничеством. Хотя существовал целый комплекс вопросов, по которым дворянство шпаги и дворянство мантии могли выступать совместно.
И тех и других беспокоило восстановление института интендантов. По требованию Парижского парламента институт интендантов был ликвидирован в июле 1648 г. (везде, за исключением шести пограничпых провинций). Но уже в конце того же года, «забыв» про собственные обещания и постановления парламента, Мазарини начал вновь посылать рекетмейстеров в провинции под предлогом необходимости наведения порядка в сборе налогов. Под давлением синдиката казначеев Франции эти чрезвычайные комиссары были отозваны. И лишь в 1653 г. правительству удалось восстановить практику их посылки в провинции4. Но синдикат продолжал борьбу, поэтому комиссаров не называли интендантами, они не жили постоянно в подконтрольных им генеральствах, обязанности каждого из них были различными, к тому же некоторые отвечали не за одно, а за два или даже три генеральства. Административная система абсолютизма была частично разрушена Фрондой, правительству предстояло ее восстанавливать, преодолевая сопротивление парламентов и прочего «старого» чиновничества.
Весной 1655 г. несколько эдиктов, подряд предложенных правительством для регистрации Парижскому парламенту, вызвали резкую критику и противодействие гордых и упрямых магистратов. Дело не сдвинулось с места даже после личного демарша короля. Вместе со своей буйной и почти столь же юной, как и он сам, свитой Людовик явился в парламент. На нем были красный охотничий'камзол и серая шляпа, его спутники были одеты подобным же образом. Королевское заседание продлилось всего несколько минут. Раздраженным тоном шестнадцатилетний король объявил, что запрещает проводить совместные заседания всех палат парламента, и тут же покинул Дворец правосудия5. Оскорбленные магистраты решили не подчиняться. Лишь дипломатическое искусство Мазарини, утопившего конфликт в долгих, запутанных переговорах, спасло положение. Но за спиной мудрого и осторожного кардинала все более вырастала фигура Кольбера, с большой настойчивостью добивавшегося жестких мер. Через несколько дней после «охотничьей» выходки короля, Кольбер убеждал Мазарини: «Все добропорядочно настроенные люди в ужасе от зловредных умыслов членов парламента, слышатся справедливые жалобы, что Ваше преосвященство не желает преодолеть свою доброту и действовать так, чтобы в сознании магистратов отпечатался страх, в то время как это единственный путь к тому, чтобы удерживать их в рамках должного. Существует мнение, что следует в ближайшее воскресенье вызвать старейшин палат парламента, со всей строгостью сказать им о неудовольствии короля деятельностью парламента и в выражениях твердых и энергичных объяснить им, что у них нет никакой надежды на проведение совместных заседаний» 6.
Мазарини со вниманием относился к советам своего энергичного интенданта, но продолжал поступать в соот-ветствии с давно выработавшейся у него тактикой поведения. Мазарини ощущал: в нем сохраняется необходимость, пока длятся конфликтные ситуации. Преодолевать их силовыми методами, раз и навсегда, для него не имело смысла.
Магистраты продолжали настаивать на проведении «большого» заседания всех палат парламента. К тому же в августе 1656 г. парламентом был поднят вопрос о чрезмерно участившейся практике изъятия дел из ведения суда, в юрисдикции которого они находились, критиковалась практика передачи этих дел в государственный совет. Согласно постановлению парламента, вводилась подотчетность ему рекетмейстеров, докладчиков государственного совета.
Постановление вызвало бурное негодование членов го-сударственного совета. Кольбер предложил Мазарини со-ставить мемуар о незаконности претензий парламента7. В свою очередь, докладчики государственного совета отправили к королю делегацию, от лица которой государственный советник, дуайен докладчиков Ж. Гомен заявил, что Франция до тех пор не обретет спокойствия, пока все гранды не будут лишены власти, пока у всех гугенотов пе будут отобраны занимаемые ими места и пока парламенты не принудят к молчанию8. Новое государственное чиновничество выражало простые максимы политики абсолютизма, Кольбер был не одипок в требовании жесткого курса.
* * *
Государственный деятель даже к своей смерти должен от-носиться как к политическому акту, для него вовремя умереть — это тоже политическая удача.
Мазарини умер вовремя.
Наступала пора бюрократов, дипломат Мазарини должен был уйти, и он ушел.
В 1659 г. был заключен Пиренейский мир. Многолетняя война с Испанией закончилась лолпым триумфом Франции. Были присоединены провинции Артуа и Руссильон. Мирный договор был закреплен женитьбой Людовика XIV на испанской инфанте Марии Терезии, дочери испанского короля Филиппа IV. Принц Конде, согласно параграфам Пиренейского мира, получил полное прощение и возвращение всех своих званий, имений и должностей. Внутри и вне страны установился мир. Мир, но не порядок. Мира желали все, о порядке мечтали бюрократы. Эта новая социальная группа начала явственно конституироваться еще в предыдущем столетии. Юристы по профессиональной подготовке, в большинстве своем на том или ином этапе своей карьеры они были связаны с высшими судами коро.левства: парламентами, Большим советом, Палатами косвенных сборов. Что касается их сословной принадлежности, бюрократы принадлежали к дворянству, но дворянство их было недавним. Чаще всего их отцы приобрели должность, дававшую дворянство, деды же их обеспечили необходимый капитал, занимаясь торговлей. Бюрократия являлась порождением высшей власти, беспрекословное подчинение воле короля — закон ее существования. Растворяя собственную личность в высшей государственной воле, они обретали общественное значение. Но бюрократия не тождественна государству. Существуя внутри государства, она может способствовать его величию и его гибели.
Людовик XIV, объявивший в день смерти Мазарини, что он сам будет своим первым министром, интуитивно стремился к наведению порядка и оздоровлению общества и государства. Он собирался опираться па бюрократию, но ощущал, что та бюрократия, которая досталась ему в наследство от Мазарини, имеет существенные недостатки. Вот уже несколько лет как молодой король жаждал перемеп в своем королевстве, но у него были связаны руки. С одной стороны, Людовик не хотел ничего предпринимать против Мазарини, но, с другой стороны, методы управления первого министра королю казались невер-ными.
Впоследствии король следующим образом отозвался о состоянии страны после смерти Мазарини: «Хаос царил повсюду... Все имевшие высокое рождение или высокий пост привыкли к бесконечным переговорам с министром (Маяоритти,— Е. К), который сам по себе отнюдь не ие
пытывал отвращения к такого рода прениям, более того, они ему были необходимы; многие вообразили, что у них есть право на нечто, что якобы должно соответствовать их достоинству; не было такого губернатора, который не испытывал бы отвращения к занятию текущими делами, любую просьбу сопровождали или упреками в прошлом, или намеком на будущее недовольство, о котором заранее предупреждали или которым даже угрожали. Милости скорее требовали и вырывали силой, чем ожидали... милости не подразумевали более обязательств. Финансы, обеспечивающие деятельность всего огромного тела монархии, были полностью исчерпаны и до такой степени, что едва ли можно было представить себе источник их пополнения» 9. И спустя десять лет, когда были написаны секретарями Людовика XIV, а им отредактированы и завизированы эти строки, король посредственно разбирался в финансовых вопросах. В 1661 же году он только-только начинал знакомиться с этой сферой государственного уп-равления. Источники нополнения финансов трудно было представить себе в большей степени из-за некомпетентности короля, чем из-за их отсутствия. Всегда легче искать виновников экономических неурядиц, чем реформировать экономику.
Против сюринтенданта финансов Николя Фуке давно уже велась интрига. Нашлись вполне компетентные люди, представившие королю сведения о состоянии финансов в нужном для них свете. Маршал Тгоренп как-то обмолвился по поводу Фуке: «Я думаю, что Кольбер больше всего хочет, чтобы он был повешен, а Ле Телье больше всего боится, как бы его казнь не сорвалась» 10.
* * *
Любой бюрократ, любой даже самый маленький агент го-сударственной власти должен нутром чуять все виражи корабля, безликой частью которого он является. Чиновник может не понимать всех тонкостей высшей политики; главное, что от него требуется, — послушание. Но государству служат отнюдь не бескорыстно. «Великий» принцип do ut des — «даю тебе, чтобы ты дал мне» лежит в основе чиновничьей верности. Вот здесь-то и начинаются сложности. Даю то, что требуют, — это более или менее ясно, но вот что можно взять в качестве платы? Помимо законной оплаты, бюрократ всегда пользуется полузаконными, четвертьзаконными и совсем незаконными услугами, благами, привилегиями. Отличить все эти виды вознаграждения
чрезвычайно сложно: услуги, оказываемые им государству, представляются столь значительными, что любая плата за них мала.
В XVII в. процесс становления французской бюрократии только начинался. Еще не устоялись различия в службе государству и в службе лицу. Высшие чиновники еще нередко очень походили на наемных кондотьеров на государственной службе. К тому же при Мазарини, который был по натуре дипломатом, а не бюрократом, в высших сферах прочно обосновались несколько аферистов, умело обделывавших дела кардинала, но не забывавших и себя. Ловкость, беспринципность, бесстрашие — вот что отличало эту гвардию Мазарини: Франсуа-Мари де Брольо граф де Ревель начииал свою карьеру пажом при дворе Мориса Савойского; в 1641 г. Мазарини переманил его на французскую службу, где граф быстро сделал военную карьеру, одновременно выполняя сотни тайных поручений кардинала, но в 1654 г. ему не повезло: его убили во время осады Валенсии; другой «друг» и агент Мазарини, Барте, был человеком совершенно темного происхождения, он выдвинулся, обеспечивая доставку секретной корреспонденции кардинала и королевы, получил должность секретаря кабинета королевы11; самым активным и самым доверенным лицом кардинала являлся Джузеппе Дзонго Ондедеи, про которого говорили, что он был всеобщим шпионом, продавал всех и вся 12. Из окружения кардинала вышли и два антипода, как бы олицетворявших собой прошлое и будущее французской бюрократии: сюринтендант финансов Николя Фуке и получивший в 1661 г. звание иптенданта финансов Жан-Батист Кольбер.
Сын близкого человека кардинала Ришелье, Фуке сделал головокружительную карьеру: в 20 лет он стал докладчиком государственного совета, затем интендантом армии, не достигнув 30 лет, получил должность иптенданта юстиции, полиции и финансов в Гренобле. Правда, тут у него случилась заминка. В 1644 г. он не сумел справиться с волнениями во вверенной ему провинции 13 и был отозван в Париж. Но Мазарини, ценивший ловкость и изворотливость Фуке, вновь пристроил его интендантом армии, а в 1650 г. Фуке приобрел высокую должность генерального прокурора Парижского парламента. А когда несколько лет спустя ключевую во многих отношени ях должность генерального контролера финансов разделили: один чиновник отвечал за доходы, другой — за
расходы, на Фуке возложили ответственность за поступ-ления и казну. Этот копдотьер финансового ведомства настолько успешно справлялся с обязанностями, что после смерти коллеги должность сюринтенданта финансов он получил целиком. Жуир и бонвиван, Фуке лавировал, ловко проворачивал дела, вполне довольный собой и окру-жающим миром. Бюрократ по исполняемым обязанностям, но отнюдь не по психологии, не по кодексу своего пове-дения.
На заре возникновения повой социальной группы всег-да требуются титаны и фанатики. Именно они отличаются упорством и беспощадностью к себе и другим — качества-ми, столь необходимыми для утверждения нового. В пол-ной мере этими качествами обладал Жан-Батист Кольбер. Он жаждал власти и богатства не только ради них самих, у него были идеи, и он жаждал их воплощения.
Молодой король даже для большинства царедворцев оставался таинственным незнакомцем. Строили догадки, как он поведет себя после смерти Мазарини. Большинство склонялось к мнению, что король предпочтет охоту, балы, любовные развлечения государственным делам. Его заявление спустя несколько часов после смерти кардинала, что отныне он будет править сам и не будет назначать первого министра, не приняли всерьез. В высший адми-нистративный орган государства — Верховный совет вош-ли Фуке, госсекретарь по военным делам Мишель Ле Телье и отвечавший за иностранные дела де Лионн.
А Кольбер негласно собирал компрометирующую Фуке информацию. В последние годы жизни Мазарини он собирал эту информацию для него. Теперь она поступала королю. Но час устранения Фуке все никак не наступал. Нужны были деньги, много денег. Хитроумнейшими способами Николя Фуке их доставал.
Приходилось терпеть, выжидать, притворяться. Впро-чем, искусством притворства молодой король овладел уже до такой степени, что ему не составляло большого труда скрывать свои истинные чувства и мысли. И все-таки это для него был еще труд.
17 августа 1661 г. Фуке давал праздник в своем новом поместье Во-ле-Виконт. Король обещал приехать.
* * *
И вот 17 августа наступило. Тысячи карет, украшенных гербами, направлялись из Парижа в поместье Фуке. Ожи-дались самые именитые люди Франции и Европы. Сюрин
тендант финансов был в зените славы и могущества. Ходили слухи, что Людовик собирается назначить его первым министром.
Во-ле-Виконт представляло собой шедевр барочного искусства. Постройки знаменитого уже тогда Ле Во, жи-вопись кисти Лебрена, сады, разбитые под руководством Леиотра.
По прибытии короля сюринтепдант повел его осма-тривать дворец. Все поражало воображение... И везде взор наталкивался на герб Фуке: внизу девиз «Что не превзойдет?», наверху белка, преследующая ужа. Гости усматривали в этом намек на Кольбера, в гербе которого помещался уж. О догадках шептали на ухо, вслух произ-носили лишь комплименты. Только король молчал. Герб с вызывающим девизом, аллегорический портрет маде-муазель де ля Вальер, и которую был пылко влюблен двадцатидвухлетний король, безумная роскошь, затмевав-шая роскошь королевских дворцов, нарочитость, безгра-ничная самоуверенность, провалы такта и чувства меры. У короля родилось желание немедленно прямо среди праздника арестовать Фуке. Королеве-матери с трудом удалось уговорить Людовика не предпринимать столь ре-шительного шага.
Своим чередом последовали лотерея с богатейшими выигрышами, славословия в честь короля, премьера новой комедии Мольера. Праздник 17 августа 1661 г. закончился для Фуке благополучно. Король сдержал свой порыв.
Ощущение опасности иногда приходило к Фуке, но о размерах ее он не подозревал. Ему не в чем было себя упрекнуть. Он действительно умело присваивал часть государственных доходов, которые проходили через его руки. Но делал это он вполне в соответствии с законами той системы, которой в целом служил вполне преданно. К тому же нередко, наоборот, долги государства и даже личные долги Людовика он оплачивал из собственного кармана. Фуке был не более порочен, чем вся экономическая система французского королевства. Почему же начала заходить звезда Николя Фуке?
В плетении интриг он был не менее опытен, чем Кольбер, но его подвела интуиция государственного человека и царедворца. Он не сумел рассмотреть в любителе балов и женщин, заядлом картежнике и охотнике великого короля. Он не понял, что отныне транжирить деньги открыто и беззастенчиво имеет право лишь один человек.
Роскошь других допускается, но она должна быть в тени великолепия и блеска короля. И было еще одно сущест-венное обстоятельство: Людовик желал устранения или умаления всех должностей и институтов, которые обеспе-чивали концентрацию власти. По мнению молодого мо-нарха, власть должна была находиться только в одних руках. В его!
После смерти Мазарини Людовик ликвидировал саму должность первого министра королевства. Теперь насту-пила очередь сюринтенданта финансов. Но, так как природа не приходила на помощь, предстояло, прежде чем ликвидировать должность, устранить человека. Тому было много препятствий. Одно из самых серьезных то, что Фуке являлся владельцем доляшости генерального прокурора Парижского парламента. Владелец этой должности подле-жал суду исключительно самого парламента. А никакой уверенности не могло быть в том, что магистраты утвердят нужный приговор. Выход придумал Кольбер. Сюринтенданту передали, что король желает пожаловать ему почет-ное звание, даруемое только самым родовитым дворянам, согласно традиции магистратов в это звание пе возводили. Одновременно сам Людовик заявил Фуке о необходимости срочно создать резервный фонд в миллион ливров 14.
Тщеславие и желание угодить королю сделали свое дело. Фуке продал должность генерального прокурора за 1400 тыс. ливров. Теперь королю предстояло справиться только со своими страхами, ибо реальных препятствий больше не осталось. Безусловно, Фуке располагал значительной клиентелой, ему принадлежало несколько укрепленных замков с расквартированными там воинскими частями, верными лично ему. Но мог ли Фуке или кто-либо из его близких решиться на мятеж? Впрочем, пожалуй, в таких делах перестраховка никогда пе может быть лишней.
Детальную подготовку ареста осуществил Кольбер. В принципе он же подал идею о ликвидации поста сюринтенданта. Кольбер умел улавливать тайные желания своего властелина и находить для пих соответствующую форму выражения. К тому же так не закрадывалось сомнение по поводу бескорыстности его подсиживания сюринтенданта. Сам Кольбер прекрасно понимал, что власть измеряется отнюдь не только высотой занимаемого поста; главное — иметь возможность навязывать людям свою волю.
5 септября 1661 г. Нсткол я "Фукб был арестован. Король п письме к матери описал эту простую операцию: «Этим утром, как обычно, сюринтендант пришел работать со мной, я вынужден был его задерживать то под одним предлогом, то под другим, притворялся, что ищу нужные бумаги, наконец, из окна кабинета я увидел во дворе замка (капитана королевских мушкетеров.— Е. К.) д’Артаньяна, тогда я отпустил сюринтенданта... Д’Артаньян ос-тановил его на площади перед церковью и арестовал» . В тот же день король объявил, что он пе будет назначать нового сюринтенданта, а займется финансами сам.
Людовик считал Фуке гораздо более опасным, чем он был на самом деле, поэтому на суде король добивался вы-несения бывшему сюринтенданту смертельного приговора. Но из 22 судей только 9 приняли мнение короля, остальные высказались за ссылку. Тогда монаршей волей Фуке был отправлен на вечное заключение в крепость Пипероль.
Николя Фуке был слишком независимым человеком. Служа королю, он считал необходимым сохранять для себя значительную свободу маневра. А для достижения свободы пользовался обманом. Теперь на протяжении долгих лет ему предстояло расплачиваться за свою независимость, свои пороки, а отчасти и за свои достоинства.
Невеликих умственных способностей, но исключитель-ной силы воли и самомнения, молодой король, даже не за-даваясь этой целью, с первого же дня своего единоличного правления начал навязывать стране новый стиль. Принцы крови, министры, дворяне, магистраты подстраивались под короля. Одним это подстраивание ничего не стоило. Кольбер и многие люди окружения обрели в Людовике идеального главу новой формировавшейся бюрократии. Другим пришлось забыть о прежних амбициях и довольствоваться или придворным блеском, как Бофору, или верной солдатской службой, как Конде, или литературным злословием, как Ларошфуко. Третьи оказались в немилости, степень которой различалась от крепости для Фуке до прозябания в провинции для Ондедеи и Барте.
Возросло значение Верховного совета, в который никто отныне не входил по праву рождения, даже королевамать была выведена из совета. Наиболее значимыми людьми в государстве стали Ле Телье, Кольбер и де Лионн. Все трое умели держаться в тени, не выказывая ни своей власти, ни своего богатства. Ле Телье служил еще Людовику XIII и давно уже держал в своих руках многие важнейшие пити государственного управления.

Один из президентов Парижского парламента Эдуар Моле переписке он проходил под именем Верпый. Ле Телье блестяще разбирался в юридической казуистике и во всех вопросах, связанных с организацией военного дела. Король его уважал и единственного из министров называл месье.
Жан-Батист Кольбер начинал свою карьеру в ведомстве Ле Телье, которому приходился дальним родственником. Исключительная работоспособность и исключительная преданность патрону быстро сделали его заметным человеком. Его заметил Мазарини, и свою исключительную преданность Кольбер перенес на кардинала. В годы Фронды Кольбер стал доверенным лицом не только кардинала, но и самой королевы. На протяжении 50-х годов быстро увеличивались политический вес Кольбера в государстве и его личное состояние. Используя свое влияние на Мазарини, Кольбер умело продвигал на различные посты в провинциальной и центральной администрации своих людей ,в. Чаще всего он черпал преданных ему лично клиентов из числа своих родственников, только родных братьев и сестер у него было 9 человек. Сколачивал он вокруг себя и группировку финансистов, которые были призваны обеспечивать финансовую поддержку его административной деятельности и его частным делам. Будущий министр имел широкие связи и в литературной среде. Известный в ту пору поэт Шаплен был его близким другом1т. Когда, умирая, Мазарини «завещал» Кольбера Людовику XIV, ЖанБатист был человеком 42 лет, имевшим солидное состояние и обширную клиентелу, а главное — никто не мог сравниться с пим по знанию административной кухни французского королевства.
Будучи практиком до мозга костей, Кольбер испытывал предубеждение к теоретическому мышлению. Он не удосуживался даже для самого себя четко сформулировать программу деятельности. В своем практицизме отт доходил до абсурда. И псе же программа у него была, хотя вследствие пеотрефлексиропаппости она представляла собой смесь мыслей, предубеждений и иллюзий. Воедино сплавлялась эта программа нерассуждающей уверенностью в собственной правоте.
В принципе Кольбер поклонялся одному идолу — госу-дарству. Служению государству он подчинял даже свою, казалось бы неудержимую, страсть к накопительству.
При всем различии в возрасте политические воззрения Кольбера и Людовика XIV сформировались в значительной степени под влиянием одного и того же события — Фронды. Страхи Фронды жили в обоих и много лет спустя после ее окончания. Оба не могли забыть ни действий парламентов, ни поведения грандов, ни выступлений дворянства. Простой люд казался им несамостоятельным в своих поступках.
Что касается магистратов, то Кольбер понимал их значение и необходимость в государственном управлении. Он им отводил строго определенное место. Но бюрократическую натуру Кольбера возмущала независимость членов парламента. Самостоятельности в истолковании законов, вынесении важных судебных решений Кольбер хотел их лишить. Дворянство же он считал необходимым приучить к уважению законов. Политическая оппозиционность дворянства к 1661 г. была сломлена, но в провинциях дворянская вольница продолжала широко выплескиваться в уголовных деяниях.
Властелин и идеальный исполнитель его воли нашли друг друга. Два человека, одержимые одинаковыми идеями и обладающие огромной властью. Наведение порядка началось незамедлительно. Первыми пострадали давние противники усиления административной централизации — казначеи Франции: постановлением государственного совета их синдикат был распущен 18. В свою очередь, Парижскому парламенту пришлось признать, что декреты государственного совета обладают не меньшей обязательностью, чем королевские эдикты и ордонансы 19. Быстро регуляризировалась практика посылки интендантов. К 1665—1666 гг. уже почти каждое генеральство имело закрепленного за ним интенданта, их функции и полномочия унифицировались. В вопросе об интендантах была сделана единственная уступка требованиям парламентов. В отличие от первой половины XVII в., когда на эту должность назначали любых верных людей, имевших судебный и административный опыт, теперь интенданты выбирались исключительно из числа докладчиков прошений государственного совета. В политической ловкости Кольберу и Людовику в молодые годы трудно отказать. Уступки в мелочах и последовательное проведение своей линии во всех принципиаль-ных вопросах. Такова была тактика небольшого, но чрезвычайно эффективного государственного аппарата.

Интенданты проводили пересмотр налогообложения, повсюду выискивая незаконные уклонения от уплаты налогов, боролись с преступностью, в том числе с беззакониями провинциальных дворян, опутывали подчиненные им генеральства сетью осведомителей и клевретов. Их деятельность находила полное понимапие и сочувствие у короля. Поощряя их рвение, он обращался иногда к ним с личными посланиями. «Я чрезвычайно удовлетворен энергией, с которой вы выполняете мои приказы, арестовав Сент-Этьена (знаменитого разбойника-дворянина.— Е. К.)»— писал Людовик XIV интенданту Оверни Помре.— Я также доволен тем, что вы настойчиво добиваетесь суда над ним, обещая мне, что этот суд послужит благотворным примером для всей провинции. Не следует опасаться, что в деле подобного рода я буду склонен даровать помилование. Я слишком хорошо знаю, что милость может привести к новым беспорядкам и насилиям, в то время как я всем сердцем желаю, чтобы ни одно насильственное действие не оставалось безнаказанным в моем королевстве» 20. Но для наведения порядка ординарных средств оказывалось недостаточно. И в середине 60-х годов интенданты наталкиваются на противодействие и оппозицию. В феврале 1664 г. правительственный комиссар из Меца докладывал, что члены местного парламента грозились выбросить его в окно... состоятельные люди, не исключая высших должностных лиц, запугивали жителей деревень, обещая пустить их по миру, если они посмеют обратиться за помощью к интенданту21. В Оверни и во многих других провинциях юга Франции интендантам пе удавалось справиться с дворянской вольницей.
Приходилось прибегать к чрезвычайным мерам. В 1667 г. было ограничено право парламентов на ремонстрации. Еще ранее в ряде южных провинций Людовик XIV использовал выездные сессии специально созданного чрезвычайного суда.
го шантажа, а главное — беззастенчивым предложением субсидий он пытался расширить зависимое от Франции объединение германских государств, Рейнскую лигу. Подобно своему крестному отцу и воспитателю кардиналу Мазарини, Людовик полагал, что купить можно кого угодно . Но на первых порах своей государственной деятельности этот тезис он понимал уж слишком прямолинейно. Иначе б у него не рождались столь химерические проекты, как возведение на польский престол герцога Энгиенского путем, говоря современным языком, взятки польской королеве22. Все тем же летом 1601 г. Людовик проявлял заботу о католиках свободного города Гамбурга: оп обратился к муниципалитету города с просьбой не чинить препятствий в отправлении католического культа23.
На следующий год он вступил в дипломатическую дискуссию с англичанами по вопросу, чьи корабли должны первыми в британских водах отдавать салют. В депешах, полных воинственной риторики, Людовик доказывал, что он не допустит ущемления его королевского достоинства и английские корабли будут первыми приветствовать французов. Шума было много, а в конце концов сошлись на том, что салютовать будут одновременно. Не успел утихнуть этот конфликт, как в Риме разгорелся новый. Трое полупьяных французов повздорили с корсиканцами из охраны папы римского. Во время стычки корсиканцы дали залп по дворцу французского посла, а затем напали на карету жены посла и убили пажа. Так, это дело, начав-шееся с пустяка, приняло серьезный оборот: был убит французский подданный. Король не ограничился угрозами, па некоторое время были аннексированы папские владения Авиньон и графство Венессеп... А через пять лет Людовик развязал свою первую войну.
Внешняя политика — вот поле деятельности, достойное королей. Своя страна должна служить лишь постаментом памятнику королевского величия. И постамент должен быть надежным. Война и дипломатия требуют денег.
Деньги ради славы и величия короля, династии, Франции предстояло изыскивать Кольберу.
Еще когда Фуке являлся сюринтендантом финансов, Кольбер посоветовал королю ввести четкий учет доходов и расходов, а также составлять проект финансового года и ежемесячные ведомости. Кольбер умело использовал предубеждения короля против финансовых воротил, бравших налоги на откуп. Была создана специальная палата правосудия, которая занялась расследованием всех случаев незаконного присвоения государственных средств и их растрат начиная с 1635 г. За непродолжительный срок палата выявила десятки миллионов ливров, «потерянных>> казной.
Огромные усилия были приложены к тому, чтобы сократить государственный долг. Кольбер ликвидировал часть рент, которые выплачивало государство (часто используя посредничество пария<ского муниципалитета), другие ренты он сократил па четверть или даже наполовину. Рантье, в большинстве своем парижане, предприняли попытку составить заговор, повозмущались, затем, видя свое полное бессилие, смирились. Начиная с 1630 г. в целях пополнения казны было создано и продано много бессмысленных должностей. Кольбер приступил к их планомерному принудительному выкупу. Протесты, мольбы, предложения денег не спасали чиновников. Государство освобождалось от излишних слуг и необходимости выплачииать им жалованье.

Все эти меры позволили за 10 лет сократить ежегодные выплаты государства с 52 млн до 24 млн ливров24. То был очень крупный успех финансовой политики Кольбера. Благодаря этой экономии он уменьшил сумму сбора личной тальи — одного из самых тяжелых налогов в старых французских провинциях. Одновременно он добился более справедливого налогообложения благодаря тому, что выявил множество лиц, незаконно пользовавшихся привилегией освобождения от того или иного налога.
Земли, леса, мельницы, дорожные и мостовые пошлины, таможенные сборы, некоторые косвенные налоги, при-надлежавшие когда-то лично королю и составлявшие его домен, были расхищены, распроданы, отданы на откуп. В 1661 г. домен не приносил почти никакого дохода, и виной тому был не Фуке и даже не Тридцатилетняя война. Еще сюринтендант Генриха IV Сюлли в начале XVII в. боролся за выкуп заложенного королевского домена. События гражданской войны вынудили правительство прекратить выкупные операции. Пытался восстановить домен кардинал Ришелье25. Но только Кольберу удалось добиться значительных успехов в этом плане. В 1671 г. благодаря стараниям Кольбера он принес 5 млн ливров дохода2в. Восстановление домена имело тем большее значение, что и в конце XVII в. многие французы продолжали считать, что государство должно обходиться исключительно доходами с домена. Налоги же взимать только в исключительных случаях, прежде всего во время войны27. В то же время, чем древнее налог, тем с большей терпимостью к нему относились.
Кольбер не являлся оригинальным мыслителем. Что его действительно отличало, так это невероятная настойчивость в достижении поставленных целей. Кольбер следовал путями, проложенными его кумиром кардиналом Ришелье. Будучи прежде всего администратором, к экономике он подходил преимущественно с административной точки зрения. Его меркантилизм был простым и даже немного наивным. Кольбер знал, за славу и величие короля надо платить, следовательно, налоговая система государства должна обеспечить необходимые средства. Налоги взимаются с подданных. Чтобы баранов можно было стричь, бараны должны иметь шерсть, а подданные — деньги. Ценные металлы во Франции не добывались, поступление их в страну обеспечивали крупные негоцианты и финансовые воротилы (итальянские, швейцарские банкиры, собственные, особенно из числа гугенотов), по деньги пе должны концентрироваться исключительно в руках этих дельцов. Кольбер понимал необходимость циркуляции денежных потоков во всем обществе. Промышленная деятельность одних, продажа излишков сельскохозяйственной продукции другими должны были обеспечить накопление определенной денежной массы у всех налогоплательщиков. Далее этих простых положений Кольбер не углублялся. К тому же инстинктивно, как всякий бюрократ, он испытывал недоверие и тайную неприязнь к стихии свободпой экономической деятельности миллионов безвестных тружеников. Контролю стихия не поддавалась. Принимать же ее как данность, используя лишь ее экономический потенциал, этому противились бюрократическое сознание Кольбера, страсть все знать, все регламентировать, все проверять. Свобода и бюрократия плохо уживаются друг с другом.
С гораздо большей симпатией Кольбер относился к формам крупного промышленного производства. Военная мощь, престижность, фискально-финансовые соображения — вот чем руководствовался Кольбер, поощряя создание той или иной мануфактуры. Хотелось производить столь же прекрасное стекло, как венецианское, такую же саржу, как флорентийская, хотелось выделывать железо не хуже, чем в Швеции или Германии, и строить суда лучше, чем голландские... Средства подсказывала давно укоренившаяся административная практика. Кольбер создавал промышленность бюрократическими методами, такими же меюдами он пытался ею руководить. Инструкции, рекомендации, постановления... Кольбер не задумывался, может ли поток' бумаг произвести чудо. Иного стиля руководства он не знал.
Впрочем, плоды его неутомимой деятельности, и плоды ощутимые, вскоре обнаружились. С 1661 по 1671 г. доходы короля удвоились, с 1662 г. поступления в казну превосходили ее расходы, только во время кратковременной войны с Испанией в 1667—1668 гг. образовался небольшой дефицит.
В 1664 г. создана ковровая мануфактура в Бове, тогда же основаны торговые компании Восточной и Западной Индии. В 1665 г. реорганизуется Совет коммерции, ведется успешная борьба с берберскими пиратами: улучшаются условия торгового мореплавания на Средиземноморье. Одновременно все более упрочивается положепие самого Кольбера. Посты закрепляют и расширяют его реальную власть. В 1664 г. в его руки переходит сюринтендантство строительных работ, в 1665 г. функции трех важнейших должностей финансового ведомства объединили и Кольбер стал единовластным контролером финансов. В 1669 г. он получает должность государственного секретаря королев-ского дома, флота и колоний.

Добрый день!
помогите найти АБ-1-К-79,
заранее благодарен.....

Недавно переехала в дом построенный в 80-х. И тут же схватилась за ремонт. Ну конечно решила начать с потолка. Обратилась в фирму устанавливающие натяжные потолки. Контора вроде нормальная, отзывы в ин-те хорошие, да и у подруги эта же конторка устанавливала, она осталась довольна. Короче…обратилась. Все честь почести, даже представитель (мастер) приехал точно в назначенное время без опозданий (сказал в шесть, приехал в шесть). Мастер оказался матёрый мужик лет 45, осмотрел квартиру суровым взглядом и сказал : «Барышня, поменяйте проводку, потом звоните». Вот облом. Сейчас меняю проводку.

НЕЛЬЗЯ!!!! Коллегия МПС постановила, после случая на перегоне Литвиново-Тальменка

а есть более подробная информация по этим поездам?

Ремонт ноутбуков Toshiba настолько частое явление. Россия тоже производит их. Так что задумайтесь перед покупкой.

моя жена писала

Это действующая инструкция?

--

сегодня пол года...
грустно

Можно, если вагоны не отцеплены от маневрового локомотива. Если же они отцеплены от маневрового локомотива, то тогда нужно обязательно закрепить вагоны тормозными башмаками с учетом погодных условий

из личного опыта,если найду документ то скину:
1.приказ на закрепление локомотива от ДНЦ
2.при исправных замках и запорных устройствах и наличия ключа от замков (см ПТЭ- не в праве выезжать из депо)
3.набираешь воздух куда только можешь и перекрываешь ГР
4.укладываешь тб и закручиваешь ручной тормоз
5.делаешь запись в ТУ-152-приказ ,время .фио днц. о закреплении
6.идешь к ДСП- вручаешь - ТУ-152,и ключи (ку,реверсивку)
порядок можно изменить,самое главное
если не будет ключей и приказа -то сиди в локомотиве

Почему то рисунков не видно. Может перезальете.