Колыбель наша, море...

Колыбель наша, море...

На пороге XXI века: Интервью с ленинградскими академиками

Над рабочим столом ученого висит огромная, ЕО всю стену, карта мира. Голубизну Мирового океана пересекают многочисленные линии, вычерченные разноцветными фломастерами. Каждый цвет означает тот или иной год, очередное морское путешествие человека, работающего под этой настенной картой. Протяженность, прихотливость линий, обилие портов и стран, помеченных в маршрутах, под стать какому-нибудь завзятому мореходу. А он, сидящий за рабочим столом,— вовсе не моряк.
И не путешественник. Тринадцатый том Большой Советской Энциклопедии дает об ученом такую справку: Крепе Евгений Михайлович (1 мая, 1899, Петербург) — ученик И. П. Павлова и JI. А. Орбели, советский физиолог и биохимик, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда (1969).
Помимо этого, академик Е. М. Крепе удостоен трех орденов Ленина, ордена Трудового Красного Знамени, многих медалей, премий Президиума Академии наук СССР.
Ныне в отечественной, мировой биологии с именем академика Крепса связывают прежде всего липиды (от греческого «липис» — жир). Вклад Евгения Михайловича в исследования этого воистину магического жироподобного вещества очень велик. Однако прежде хотелось бы описать одну из наших последних встреч. Дело было весной 1985 года. Чтобы повидаться в очередной раз с академиком — мы знакомы, пожалуй, лет шесть,— мне пришлось дожидаться окончания сроков весенней охоты на пернатых. Тоже редкостный факт: охотнику восемьдесят шесть лет.



Евгений Михайлович, не идет ли охота вразрез с «Красной книгой», с вашими воззрениями как ученого-биолога?
— Нет. Охотники — вот кто «сторож», хранитель лесной живности, фауны. Там, где охотник организованный, а не «самодеятельный» — там, можете быть уверены, дичь обережена от браконьера. Знаю много случаев бесчинства деревенских малолетних да несмышленых «разбойников». Даже птенца, едва встающего на крыло,— изничтожают, чертенята! Егерь — он чаще один километров на пятьдесят угодий. Поди уследи за хулиганом, даже за несмышленым малолеткой. Городской организованный охотник — он хранитель наших природных богатств.
...В этом месте нашей беседы принесли срочный документ на подпись. Он, как я услышал из разговора, касался крокодила.
— Евгений Михайлович, здесь, где вы работаете,— в Институте эволюционной физиологии и биохимии имени Сеченова АН СССР,— есть свой зоопарк?
— Назвать зоопарком? Нет, «не дотянем». Но всякой невидали в сравнении с другими биологическими научными учреждениями у нас есть предостаточно. Где, к примеру, в Ленинграде можете повидать сонмища заморских тараканов? Да таких «породистых»! Один — родом из Мадагаскара — размером с ладонь взрослого человека. Другой — из Калифорнии — чуть поменьше, полосатый, как в тельняшку обрядился.
— Они простые, не в «тельняшках» и не заморские, нас порой в квартирах донимают, а вы с таким восторгом...
— Как не восторгаться такими долгожителями! Именно нас, эволюционистов, крайне интересует «тараканья биография». Посудите, ну сколько лет мы с вами, человеки, ходим по планете? Два-три миллиона лет, отвечает наука. А тараканам «от роду» лет эдак его пятьдесят... миллионов! Сопоставляете?
— А я видел, у вас в институте саранчу разводят, ту, которая опустошает плантации, сады, посевы. Она тоже долгожительница?
— Поменьше, чем таракан. Но нас интересует, в частности, «механизм» полета. Изучим хорошо — значит сможем одолеть этого «зеленого хищника», пока еще не побежденного, опасного вредителя. Что касается крокодила — это «по части» нашей лаборатории эволюционной биохимии. В мозгу крокодила, как и в нашем с вами, содержатся липиды. О них обязательно надо говорить подробнее, может, мы потом займемся ими детальнее. Пока лишь скажу основное: лет пятьдесят назад ученые «зате-яли» спор с известным доселе положением о всемогуществе, безраздельной власти над всем живым белка. Помните, конечно, такую формулировку: жизнь есть способ существования белка во времени и пространстве. Современная биология, изданные в последние четверть века работы и у нас, и за рубежом,— все это ныне вносит коррективы...
— Не без вашей помощи?..
— Да, есть среди монографий и мои работы. Итак, современные биологи все больше доказывают, что белки плюс липиды составляют основу жизни. Мозг крокодила, подопытной собачонки, как и наш мозг, например, на 80 процентов состоит из липидов! Повсюду эти жироподобные вещества. Были и есть!
— «Есть» — вы, как говорится, в любой момент можете доказать на мне или на крокодиле... А насчет «были»? Это же не какой-нибудь клык мамонта, где вам, эволюционисту, можно взять хоть крохотную частицу для доказательств?
— Мы теперь, получается, от крокодила должны «пе-рескочить» знаете к кому? К мамонту с клыками! Представьте, мне повезло. Дело происходило несколько лет назад. В ту пору ваш пишущий брат восторгался сенсационной находкой: в районе Магадана и Хатанги нашли «замороженных» мамонтов. Ученым, особенно палеонтологам, эта находка была как драгоценный подарок. Благодаря одному из них — любезному Николаю Кузьмичу Верещагину, ленинградскому профессору — счастье той находки коснулось и моих дел. По публикациям тех лет, мамонт из Магадана пролежал — на ЭВМ высчитали безошибочно! — 40 тысяч лет, а его «брат» из Хатанги еще больше морозился в вечной мерзлоте — 53 тысячи лет! Сейчас вы и получили ответ на свой вопрос. Были липиды и 53 тысячи лет назад. А сколько животных существует ныне, без значительных изменений пройдя сквозь время? Выхухоль, например, ему же миллионы лет! И снова —■ липиды, как и в крокодиле, забытом нами. Он нужен здесь, в лаборатории, для перепроверки еще одного, довольно любопытного дела. Его, крокодила, многие ученые считают прямым родственником... птиц. Помните изображение птеродактиля? Он чем-то напоминает «летающего крокодила», как считаете?
— Считаю, что нет у меня права нарушать традиции вашей лаборатории: по моим часам, сейчас у вас должен быть чай.
...Так и есть: в послеполуденный час многие сотрудники лаборатории собираются в кабинете Евгения Михайловича на чаепитие. За столом идет непринужденная беседа, часто возникают и споры и звучат гипотезы, решаются деловые и житейские вопросы. Однажды, после обычного душевного застолья, у нас с Евгением Михайловичем произошел такой разговор:
— Евгений Михайлович, кто был ваш отец по профессии?
— Мой отец врач. О семье, родителях, будь у меня время, сам написал бы книгу. Правда, кое-что уже набросано, один журнал собирается печатать. Нечто автобиографическое, вроде мемуаров. Сейчас скажу коротко: начался Крепс-ученый в первый год после Великой Октябрьской социалистической революции. Суровое время было. Я пошел учиться туда, где мог бы продолжить отцовское дело: в Военно-медицинскую академию. Там царил легендарный Иван Петрович Павлов. Все, что творил этот гений от биологии, меня потрясло. Я возмечтал оказаться поближе к Павлову. Меня как магнитом тянуло к павловской лаборатории. Очень любил Иван Петрович поспорить с нами — была при Павлове эдакая дискуссионная группа, не совсем с ним согласная.
— И он любил вас, спорящих первокурсников?
— Да, необычный был, не входящих! в общие «мерки» человек. Всячески поддерживал во мне, например, поле-мическое: я не всегда с первого раза соглашался с тем или иным павловским мнением. Ивану Петровичу это, по-моему, нравилось.
Уже в те, ученические, можно сказать, времена Евгений Михайлович Крепе опубликовал работу, одобренную Иваном Петровичем Павловым и обратившую на себя внимание специалистов. Называлась она «Опыт индивидуальной характеристики экспериментального животного» и в ряду других была положена в основу павловского учения о типах высшей нервной деятельности.
— По этой и другим работам,— поясняет Евгений Ми-хайлович,— по рекомендации и представлению Павлова мне была присвоена научная степень: в тридцат.ь пять лет стал доктором наук... Конечно, большую школу прошел и у Леона Абгаровича Орбели. Так уж мной распорядилась судьба — учился у двух крупнейших наших светил. Одному из них — Павлову — пожизненно признателен за рекомендации. Благодаря им молодому естествоиспытателю доверили организацию и руководство лабораторией морской биологической станции на Кольском полуострове. Суровое северное море — место моей первой самостоятельной работы в качестве экспериментатора...

— Значит, тогда, в двадцатых годах, вы, образно говоря, отдали свое сердце морю?
— Морю и рыбам, одно от другого неотделимо. Даже нельзя себе представить, что могло быть сейчас на планете и кто мог бы быть на ней, если бы не море, море с рыбами. От моря и живущих в нем пошло все: жизнь, все живое — и мы.
— Как работалось вам на Севере?
— На Мурманской биостанции я создал и возглавил в двадцати третьем году лабораторию сравнительной физи-ологии. Баренцево море словно раскинуло передо мной скатерть-самобранку: столько интересного для естествоис-пытателя, занятого сравнительной физиологией и химией моря! Правда, тогда о липидах речь не шла. Но без моря, я теперь искренне убежден, наверняка не дошло бы дело до моих «сегодняшних» липидов, которые нынче высвечивают совершенно необыкновенные перспективы познания мира, познания грядущего дня и дня нынешнего.
Обратимся к нашей колыбели — морю. Общеизвестно: наша жизнь, всеобщее существование оттуда пошли, сначала было море. Любопытно, что наши исследования, вне зависимости от подобных же работ коллег из Скандинавии, дали в пору моей деятельности на Мурманской биостанции поразительный результат. Было доказано, что морская вода является праматерью нашей крови и способна на многие химические реакции, свойственные крови. Как выходца из Павловской лаборатории и затем ученика Орбели — основоположника эволюционного подхода к физиологии, меня, помимо крови, очень интересовали нервная система, мозг позвоночных и беспозвоночных, их эволюция.
Ученому по-своему интересен каждый объект иссле-дования. Но все же море и живущее в нем кажутся мне уникальными. Взять хотя бы такое сопоставление: рыб в природе, их разновидностей во много раз больше всего ходячего, ползающего, летающего вне водного пространства. 30 тысяч видов! И еще одна примечательность: умение приспосабливаться к любым условиям существования: к студеным водам Баренцева моря и к теплу, порой чрезвычайно интенсивному, вод тропических. На Камчатке, в других районах вулканической деятельности встречаешь живые существа в кипятке гейзеров — это ли не удивительный пример приспосабливаемости? Как, какими неведомыми путями пришел организм к подобной «выживаемости»? Вот такие вопросы задает наука о липидах: именно эти «вещества» служат, в частности, «терморегуляторами», если снова упростить проблему для общего понимания. Что еще может быть интересным для тех, кто пока не представляет себе сущности и роли липидов? Возьмем одну и ту же породу рыб. Она одинаково хорошо живет и в ледяной, и в накаленной тропическим солнцем воде.
— Позвольте вопрос общего порядка: интересно вам работается?
— А как же! Помню, в тридцатых годах меня впервые послали на стажировку за рубеж. Англия... Едва попав туда, беру в руки местную газету и натыкаюсь на знакомое имя: Арчибальд Хилл. К нему-то, известному в ту пору естествоиспытателю, нобелевскому лауреату, меня и направляли на стажировку. Цитирую по памяти крупно набранные, вынесенные в заголовок слова в том давнишнем интервью английского коллеги: «Ученый работает потому, что это ему занимательно». Это для него интересно.
— Но, вероятно, здесь требуется определенная оговорка: не можем же мы чтить интерес, предположим, к предмету или явлению, не имеющему значения в жизни общества? Наука не на Марсе, не на Венере живет, а здесь — на Земле. Позвольте чисто житейский вопрос. Вам без малого девяносто. За этот солидный срок было всякое: жизнь есть жизнь...
■— Я понимаю ваш вопрос: любой исследователь работает не в изолированном вакууме, это азбучно. Если посвятить себя людям, обществу, то сколько же доброго, полезного можно сделать за одну человеческую жизнь!
— Сам академик Крепе за годы своей научной деятельности взрастил 39 докторов и кандидатов наук. Эстафета продолжается: многие, очень многие молодые ученые прошли школу Евгения Михайловича Крепса.
— Много, однако, у нас, ученых, скопилось неотвеченного. Вы сказали: «Жизнь есть жизнь». Мудро это и обязывает отвечать как на духу. Затем вы коснулись приспосабливаемое™ рыб к различным условиям обитания и тут же упомянули совершенно справедливо липиды как фактор, регулирующий, обеспечивающий приспособление организма к тем или иным средам. Впрочем, все это можно увязать в некую «систему»: похоже, липиды помогали мне в ситуациях чисто житейских? Поймите эту, именно эту мысль образно.
— В нашем разговоре мы не единожды упоминали липиды, да все больше вскользь. Как я понял, они заслуживают подробного рассказа.
v — «Липос» — как уже говорилось в самом начале — жир. Вашего сегодняшнего собеседника это заинтересовало еще в конце сороковых — начале пятидесятых годов. Это теперь науке ясно, а в ту пору считалось: липиды — они вроде «горючего», питают наш мозг, только и всего. Ныне иная точка зрения: без липидов вообще нет ничего живого! Нет — и не было, если говорить с позиций эволюциониста...
— ...И автора монографического труда в четыреста книжных страниц «Липиды клеточных мембран»: я слышал, вашу книгу издают и в Англии?
— Да, выйдет вскоре на английском.
— Разрешите прочитать хотя бы первый абзац издания на русском?
«Каждая область науки на определенном этапе своего развития обычно претерпевает коренной скачок, в результате которого набор многочисленных разрозненных фактов и сведений вырастает в логическую систему, объединенную какими-то основными концепциями. Нечто подобное произошло с химией и биохимией липидов. Без непременного участия липидов — я бы выделил данную строку шрифтом! — не осуществляется почти ни один биологический процесс».
— Вот так категорично сказано у вас в книге, Евгений Михайлович: «...ни один...» Значит, я думаю — это липиды. Птица весной летит строго по извечному своему маршруту — опять они, липиды?
— Опять. Раньше я их, как ученый, вроде бы «не по-нимал»... Занимался разными соединениями мозга, нукле-иновыми кислотами, белками. Кстати, по белкам была в ту пору, лет тридцать-сорок назад, уйма работ, а по липидам — совсем мало. Из этих работ стало выясняться: липиды есть сложные соединения, состоящие из множества компонентов. И каждый, будто муравей из огромного муравейника, несет свою персональную службу, жизненно важную для всего организма, как и для его «агрегатов», «частей». Одна группа липидов связана с передачей возбуждения, другая регулирует, приспосабливая, скажем, наш организм к температурным изменениям... Нет, перечислять все — ЭВМ потребуется, только ей это по килам.
— Верно ли я уяснил себе: липиды есть у всех — у меня, у коровы, муравья?..
— Чтобы яснее представить «родственные связи» такого порядка, давайте ео имя популярности перейдем на кубики. Ну, как в детском саду, лишь бы вам было не обидно... Кубики разного цвета. И разного размера. Поставим большой красный кубик в фундамент, сверху два желтеньких, а в маковушку — маленький зеленый. Красиво? Это, предположим, будут липиды мозга обезьяны. А теперь вместо фундамента поставим маленький зеленый кубик. Красный же, большой, водрузим на самый верх, а в промежуток — желтые кубики. Это уже другая композиция, или почти другая из тех же липидов. И это уже липиды мозга не обезьяны, а какого-то другого существа. Причем, не забывайте, что мы с вами в кубики играем, а не в «липидную инженерию», пока такое невозможно.
— Ясно. Получается, липиды роднят все живое.
— Да. Накрепко. Во время одной из экспедиций на «Витязе» я изучал впадину Тихого океана. Называется она Тонга. В своей книге об этом путешествии я постарался доказать, анализируя данные по гидрологии, гидрохимии, биологии, что Тонга и вообще все океанические впадины активно промываются как горизонтальными течениями, так и вертикальной циркуляцией. Поэтому все, сброшенное в эти глубоководные впадины, будет выноситься в верхние слои и отравлять всю толщу вод, включая животный мир, его липиды.
— Это, вспоминаю, было связано с идеей американцев затапливать в глубоких местах Мирового океана радиоактивные отходы?
— Все так. Эта точка зрения затем была изложена на Второй международной конференции в Женеве и получила должное признание. Точку зрения советских ученых поддержала ООН. К сожалению, США не очень посчитались с мнением международной общественности.

— Что же практически принесли липиды, изучение их?
— Отвечая на этот вопрос, хотел бы затронуть и нечто, сопутствующее в дорогах к познанию липидов. Начну с этого миниатюрного, с детский кулачок, сувенира. Он из меди, изображает копию водолазного шлема. Это подарок ЭПРОНа — была до войны такая организация, занимавшаяся подъемом затонувших судов, другими подводными работами. Изучая рыб, их «умение» выдержать глубины, человеку не подходящие, я постарался извлечь нечто полезное для ЭПРОНа. Сам опускался в различных аппаратах на глубину, это исследователю нужно как воздух — лично испытать! При подобных опытах, исследованиях меня интересовала, в частности, кровь, ее реакция.
Поднимался и на различные высоты — ведь не только водолазы, но и воздухоплаватели, в силу законов приро
ды, на высоте чувствуют себя нездорово. Кровь человека, поднимающегося ближе к небу, тоже ведет себя по-всякому, а как именно и, каким методом можно брать анализы в глубине и в поднебесье? Нашел ответ на эти вопросы еще в годы Великой Отечественной войны. Не мог я, как каждый наш советский человек, оставаться безучастным: коль на фронт идти не позволили (научные дела и «бронь»), то нужно внести свою лепту.
В практику госпиталей Ленинграда, Москвы, других городов был внедрен предложенный мною метод ранней диагностики раневого сепсиса, изменений в этой связи состава крови. Позже, в мирное время, во имя здоровья летающих и спускающихся под воду были созданы аппараты для бескровного определения насыщения крови кислородом. Совместно с Н. С. Шипаловым и инженером Е. А. Болодинским мною был разработан, затем принят к производству Ленинградским объединением «Красно-гвардеец» аппарат под названием оксигемометр. Он пред-назначен для бескровных, постоянных определений состояния крови, широко применяемых в клиниках, лабораториях. И еще один аппарат — самопишущий, названный оксигемографом, выпущен тем же объединением, специализирующимся по выпуску медицинского оборудования.

— Мне представляется поэтапное, так сказать, приближение к липидам. Павловская лаборатория, затем лаборатория на Кольском полуострове, эпроновские работы, как прикладное, ббщезначимое. Далее — госпитальные работы, связанные с исследованиями крови, приборы, нужные для клинических, лабораторных анализов крови, нужные и подводникам, и летчикам. Естественно, все это затем как бы сконцентрировалось в ваших работах по липидам?
— И да и нет. Скорее, не концентрация, а обилие научных фактов, данных. Одни становятся «красногвардейским» прибором, другие — книгой, третьи «выводят» на пока неизведанное, малоизученное. Например, наша лаборатория совместно с Ленинградским педиатрическим институтом занимается профилактикой серьезных заболеваний головного мозга у новорожденных. Теперь методом, который нам удалось разработать, бще в период беременности можно узнавать о нормальном или ненормальном развитии будущего младенца. Суждения эти высказываем на основе анализов липидного состава мозга. Берутся пункции утробной жидкости. Исследуем липидный состав, особенно опасаясь врожденных, наиболее трудно поддающихся лечению недугов. Но уже само их раннее распознавание, ранняя диагностика играют немалую роль в общих заботах нашего государства о здоровом, полноценном, крепком потомстве, о матери и ребенке.

— Вы обмолвились про малоизученное: действительно, для науки сорокалетний срок исследований липидов вовсе небольшой, учитывая сложность проблемы?
— Без сомнения.

— В этой связи хочу пофантазировать: если липид всевластен, то, быть может, изучая его досконально, как- то удастся «выйти» на глобальные проблемы онкологических, пока неизлечимых заболеваний?
— И такое может статься — мысль ваша сработала в верном направлении. Только давайте кое-что здесь уточним. Злокачественная опухоль, пока еще непобедимая,— это ненормальное перерождение клетки, происходящее вне регуляторных способностей организма. Сейчас доминирует теория: причина такого страшного недуга — вирус, заразивший клетку. Он «врывается» как форменный бандит в ядро клетки, «располагается» там по-хозяйски, даже «пускает» свои гены, пользуясь чужим ядром как «собственным». Это ведет к ускоренному росту клеток. Настоящее покушение на жизнь нормальной, здоровой клетки. А в ней, продолжу экскурс в микромир, имеются мембраны, играющие большую роль в жизни клетки. Это и наружная мембрана, которая покрывает клетку, отделяет ее от внешнего мира, и внутренняя. В самой же клетке вообще много отдельных органов, мы говорим — органелл. И каждая органелла окружена своими мембранами. В свою очередь, каждая мембрана выполняет предпосланную ей функцию.
Теперь мы приблизились к интересующему нас: основу мембраны составляют липид ы. Липиды мембраны— об этом мы с вами предостаточно говорили — участники всех процессов, происходящих в клетках, «хороших» и «плохих» процессов. Поэтому пристальное внимание к липидам, их более углубленное, более тщательное исследование, возможно, пойдет в будущем и путем, о котором вы спрашиваете, о котором мы мечтаем. Мечтаем, стремясь сделать все возможное ради здоровья людей, торжества нашей науки.
...Но здесь снова прервался наш разговор. Потребовалось присутствие академика на приемке нового аппарата. Успел спросить:
— Для чего он?
— Для исследования моря, его глубин.
— Снова — море: выходит, «старая любовь не стареет»?
— А куда же человеку без моря? Сейчас, например, активно изучается, осваивается прибрежный шельф, идет добыча полезных человеку «подводных ископаемых». Нефти, скажем. А насчет «старой любви»... Только что получил новое назначение — исполняющего обязанности председателя комиссии подводной физиологии и медицины при Президиуме АН СССР...
* * *
Сколько же еще важного, полезного мог сделать Евгений Михайлович для сегодняшнего дня и века грядущего... Горестно писать такие строки: незадолго до выхода этой книги академик Е. М. Крепе скончался.
Беседу вел Виталий Нестеренко