И не порвется связь времен

И не порвется связь времен

На пороге XXI века: Интервью с ленинградскими академиками

Эрмитаж...
— Самое лучшее время для встречи — девять часов пятнадцать минут утра,— сказал мне Борис Борисович Пиотровский.— В Эрмитаже начало рабочего дня, и у нас будет возмояшость поговорить спокойно.
А позже...

Что бывает «позже», я и сама представляла, посещая до этого неоднократно по разным поводам здание, где разместились дирекция Государственного Эрмитажа, некоторые административные и научные отделы.
В служебном распорядке Бориса Борисовича Пиотровского не определены точно часы приема. Да и как можно их , определить, если вне всяких расписаний Эрмитаж посещают делегации, приезжают оо всех концов нашей страны и из других государств ученые и музейные специалисты, да и у собственных сотрудников множество вопросов к руководителю, часто срочных, требующих сиюминутного решения. А ведь в Эрмитаже работает около тысячи человек!
Б. Б. Пиотровский — крупнейший археолог, востоковед-историк, академик Академии наук СССР и Академии наук Армянской ССР, член Президиума Академии наук СССР, заслуженный деятель искусств РСФСР, удостоенный высокого звания Героя Социалистического Труда. Он состоит членом многих иностранных академий, почетным доктором университетов и институтов.
Не менее высок авторитет Пиотровского и как директора одного из самых известных музеев и общественного деятеля — председателя Ленинградского отделения Общества охраны памятников, члена президиума Ленинградского отделения Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами. Разные сферы деятельности соединены неразрывно в одном человеке — его судьбе, работе, мыслях и планах.
У главного входа в Эрмитаж даже в
ранние часы уже толпится многоголосая, разноязыкая очередь, а в коридорах Старого Эрмитажа у Зимней канавки еще тихо.
Кабинет Бориса Борисовича — в первом этаже. Едва вы переступаете порог, невольно приходит на память история: до 1882 года в этой комнате заседали российские министры.
Высокие окна распахнуты на набережную Невы, но шторы гасят шум машин, доносящийся с улицы. И только мелодичный перезвон бронзовых часов, «включающийся» периодически во время разговора, тактично напоминает посетителю о ходе времени. Хозяин кабинета, начиная беседу, говорит, что, будь он техником, он знакомил бы меня с приборами и машинами, но в данном случае...

— Моя «лаборатория»,— Борис Борисович обводит рукой кабинет,— вся в этих шкафах. Вот здесь, на полках, вы видите множество папок. Материалы, сгруппированные в строгом порядке,— это часть моего архива, результаты многолетней работы, экспедиций, раскопок, поездок, встреч. Особенно я дорожу содержимым вот этого чемоданчика. Он у меня всегда стоит около письменного стола. Давайте ю него и начнем разговор. Здесь общие тетради и папки с записями, чертежами, рисунками. На обложках надпись: «Кармир-блур» («Красный холм»). Это результаты моих сорокалетних работ по раскопкам древней крепости VII в. до н. э., открывшим культуру древнего государства Урарту.
В наше время школьники еще в младших классах узнают об этом некогда могущественном государстве, а ведь еще 60 лет назад даже само название Урарту было неизвестным. На скалах Армении давно были обнаружены надписи, выполненные клинописью, очень близкой к ассирийской, были известны сведения о древнем государстве, центр которого находился около озера Ван на территории современной Турции, но археологически культура этого государства почти не изучалась; были известны только отдельные предметы искусства, которые, как правило, признавались ассирийскими. Летом 1930 года я и два моих товарища были направлены в Армению на поиски памятников, относящихся к древнему Ванскому царству, как тогда называли Урарту.
Изучение Закавказья, его древнейшей культуры археологами началось практически во второй половине прошлого века, после открытий в 1871 году древних «языческих» могильников сначала у монастыря Самтавро, а вскоре после этого — в ущелье реки Дебед. Но это были только первые шаги. Постепенно этот район привлек внимание многих и русских, и зарубежных ученых. Стала вырисовываться древняя культура местных племен первого тысячелетия до н. э., относящаяся к переходному периоду от бронзового к железному веку. Она и была современной древнему государству Урарту. В богатых скифских курганах в степях Северного Причерноморья и на Северном Кавказе были обнаружены предметы искусства, связанные с искусством Древнего Востока, и для их объяснения, как указывали русские востоковеды Н. Я. Марр, Б. А. Тураев и И. А. Орбели, было необходимо изучение памятников Урарту.
При подготовке к работам в Закавказье я упорно занимался под руководством академика И. И. Мещанинова изучением клинописи на скалах Армении и камнях из древних построек. Девять лет ушло на разведочные раскопки, в поисках места для главных работ. Пешком, с рюкзаком за спиной обошли мы многие районы Армении, снимали планы древних крепостей, около которых были обнаружены клинописи, производили пробные раскопки, и место для стационарных работ было мною выбрано только в 1939 году.
На холме «Кармир-блур» (тогда он находился в окрестностях Еревапа, а позже вошел уже в черту города) был случайно обнаружен небольшой обломок камня с остатками клинописи, содержавшей имя урартского царя Русы, сына Аргишти, правившего в VII в. до н. э. Для нас это уже был определенный ориентир. Кармир-блур оказался настоящей сокровищницей памятников прошлого.
Кстати, откуда его название — «Красный холм»? Начав раскопки, мы обнаружили кирпичные стены с явными следами пожара: кирпич был красным. И вот так — метр за метром — мы раскопали древнюю цитадель. Позже по крупицам удалось воссоздать историю крепости Тейшебаини. В начале III века до нашей эры она была взята скифами, которые ее разрушили и сожгли. К счастью, огонь уничтожил не все. Под толщей рухнувших перекрытий и стен сохранились мастерские, кладовые, служебные помещения. Стены открытых раскопками помещений достигали 6 метров высоты. Мы обнаружили кладовые для вина с крупными сосудами-карасами, кладовые для зерна, мастерские, много скелетов погибших животных. В большом количестве сохранились бронзовые и железные орудия, оружие, шлемы, щиты, колчаны, много украшений и бытовых предметов. Для археолога такие находки — это дар судьбы. Каждая из них — рассказ, новелла о жизни исчезнувшего народа. Наконечники стрел хранят память о древнем сражении. По харак-теру оружия можно определить, кто нападал и в каком веке это было. Изделия, посуда могут многое рассказать об уровне жизни, развитии ремесел и т. д. Наша экспедиция обнаружила и надписи, выполненные клинописью.
Особенно интересными оказались свидетельства связей урартского центра VII в. до н. э. со скифами. Эта тема настолько меня увлекла, что я и сейчас продолжаю над ней работать.
Конечно, изучение Урарту — это моя научная молодость, но, вспоминая десятилетия, отданные Кармир-блуру, и возвращаясь к портфелю с дневниками раскопок, я понимаю, что это главный труд моей жизни.
Великая Отечественная война застала меня в Кармирблуре. Когда я вернулся в Ленинград и пришел в Эрмитаж, директор музея Иосиф Абгарович Орбели встретил меня словами: «Немцы под Псковом». Музей наш уже перешел на военное положение, в глубь страны ушли эшелоны, увозившие наиболее ценные экспонаты, произведения искусства, но в Ленинграде продолжалась работа по сохранению основных ценностей: консервация зданий, устройство бомбоубежищ для сотрудников Эрмитажа, ученых, деятелей искусств и музейных работников. В суровые дни блокады в убежищах жило около двух тысяч человек. Мне пришлось выполнять обязанности заместителя начальника противопожарной команды, но я не прекращал и свою научную работу.
— Рукописные материалы к вашей книге об Урарту
хранят пометки на полях: «Очень холодно», «Трудно писать». Но ведь вы писали! ,
— Да, книгу я писал в 1941—1942 годах, писал очень увлеченно. Знаете, это помогало держаться. Тогда можно было писать только с подъемом или же не писать вовсе. Рукопись книги «История и культура Урарту» была послана на рецензию академику Василию Васильевичу Струве уже в 1943 году. А в 1944 она вышла из печати в Армении. Она посвящена памяти моих товарищей, молодых ученых, павших при защите Ленинграда. Многие из них погибли от голода и блокадных лишений, некото-рые — на моих глазах и на моих руках. Такое не забывается...
— 1944 год. Победа еще не близка, страна живет еще в тисках военных трудностей. И вдруг — печатается книга, казалось бы, столь далекая по теме, событиям от тех дней и проблем. Факт сам по себе примечательный.
— Да, это примечательная сторона нашей советской действительности. Я могу вспомнить другие аналогичные факты. В самые тяжелые дни блокады, 19 октября 1941 года, в Ленинграде отмечалось 800-летие азербайджанского поэта Низами. А в декабре — 500-летие основателя узбекской литературы Алишера Навои. И в этом проявлялось в трудное время единство народов, входящих в братскую советскую семью. О юбилее Низами поэт Николай Тихонов в своей корреспонденции писал: «В великолепном Эрмитаже недавно справляли юбилей великого азербайджанского писателя-человеколюбца Низами... в солнечном Баку откликнулось это торжество, и по всему Советскому Союзу узнали, что в Ленинграде жив могучий дух торжествующего творчества».
— Борис Борисович, знаменательно и то, что в 1946 году за книгу «История и культура Урарту» вы были удостоены Государственной премии СССР.
— Да, мне была присуждена премия за эту книгу, которую я начал писать в дни блокады и закончил в Ереване. К концу войны возобновились раскопки Кармирблура и снова был добыт новый обширнейший материал. Тогда за границей стал проявляться особый интерес к Урарту, обрабатывались старые коллекции, в Турции тоже начались раскопки урартских крепостей. Я приступил к переработке моей книги, внося уже новые данные, дополнения, исправления. Второе издание под названием «Ванское царство» появилось через 10 лет после книги «История и культура Урарту». Теперь и этот труд требует добавлений, есть очень много нового материала.
В 1962 году я выпустил специальную монографию «Искусство Урарту VIII—VI веков до н. э.», где была дана сводка всех памятников искусства этого древнего царства. Продолжаю заниматься историей культуры Урарту и ныне.
— Борис Борисович, не прерывая работ по древнему Ванскому царству, вы ведь одновременно обратились к истории совсем другого района, далекого от Закавказья?
— Вы имеете в виду Египет?
— Да.
— Египет — это предыстория моей научной деятельности, так можно сказать. И моя страсть с детства. Помню, в 1920 году я еще учился в школе, и учительница принесла однажды на урок ушебти. Это такие маленькие древние египетские обрядовые фигурки. И с тех пор я «заболел» Египтом. Сначала занимался самостоятельно, позже встретился с замечательным педагогом и ученым Наталией Давыдовной Флиттнер, работавшей в Эрмита-же, специалистом по древнеегипетскому искусству. Наталия Давыдовна, заметив мою увлеченность, предложила мне ходить в Эрмитаж, заниматься не только искусством, но и древнеегипетским языком. Это было в сентябре 1922 года. Тогда я впервые переступил порог Эрмитажа и, надеюсь, на всю жизнь. Я стал подбирать литературу по Египту. Началось все, как обычно, с покупки первой книги. Я приобрел ее у букиниста на Литейном проспекте. Потом еще, еще... Словом, за шесть десятилетий — а именно столько времени прошло с тех пор — я собрал нужную библиотеку, но особенно дороги мне те первые книжные приобретения. Как видите, это имело многолетнее продолжение.
— Как и первая встреча с Эрмитажем?
— Да, попав в этот музей, я уже не мог с ним расстаться. Это решило мою судьбу. Школьником я приходил в отдел древностей, где хранились коллекции древнеегипетских памятников, помогал сотрудникам в технической работе, выполняя рисунки, на лекциях показывал диапозитивы и был очень горд, когда мне в 1929 году — я уже был студентом исторического факультета уни-верситета — доверили иллюстрировать путеводитель по выставке Древнего Египта.
В университете я занимался египтологией, с Древним Египтом была связана и самая первая в моей жизни научная работа. В Докладах Академии наук по представлению академика Н. Я. Марра была напечатана моя статья «По поводу древнеегипетского термина ,,железо“». Еще до окончания университета, с 1929 года я стал работать в Академии истории материальной культуры (ныне Институт археологии АН СССР) в секторе, которым руководил Н. Я. Марр.

— Борис Борисович, но ведь увидеть Египет вам довелось только через много лет?
— В конце 1961 года меня назначили экспертом ЮНЕСКО по спасению памятников в зоне, которая должна была затапливаться в связи со строительством Асуанской плотины, и я стал регулярно посещать Каир. И вскоре был назначен начальником археологической экспедиции Академии наук СССР, работавшей в Нубии, на территории, которая ныне залита водами Нила. Экспедицией были проведены раскопки древнейшего скотоводческого поселения времени первых династий египетских фараонов (это 3000 лет до н. э.), могильника эпохи Среднего царства (XIX в. до н. э.), но особый интерес представило обследование ущелья «Вади Аллаки», по которому шел путь древних караванов к золотым рудникам Нубии. На этом пути экспедицией было открыто около 200 древнеегипетских надписей, высеченных на скалах в пустыне. Эти поистине уникальные находки стали наградой за наш труд. Особенно интересной была находка разбитой каменной стелы фараона Рамсеса II, в надписи на которой сохранилось название колодца на пути экспедиций за золотом.
Работы в Египте дали мне большой материал для давно разрабатываемой мною темы «Формы хозяйства, способствующие образованию классов и становлению государства». Раскопки в Нубии подтвердили предположение, что развитому земледелию в Египте предшествовало скотоводство, легче дававшее прибавочный продукт, приводивший к имущественному неравенству. Это обстоятельство объясняет и тот факт, что все социальные термины в египетской иероглифике связаны со скотоводством, а не с земледелием. Лишь развитое ирригационное земледелие, выводившее господствующий класс из непосредственной сферы производства, стало основой образования государства.
Очень давно, еще со студенческих лет, я веду работу по составлению сводки древнеегипетских предметов, найденных на территории Советского Союза, их мне известно более восьмисот, от первого тысячелетия до н. э. до римского времени. К сожалению, приходится констатировать, что многие описанные мною предметы, особенно из музеев Украины, пропали в годы войны.
— Борис Борисович, вы, конечно, знакомы с Анатолием Михайловичем Кучумовым?
— Конечно, это очень известный специалист в музейном деле.
— На посту главного хранителя Павловского дворца Ку чумов удивлял своих коллег необыкновенным знанием музейных вещей, способностью мгновенно и точно определять, где, когда, каким мастером сделаны, скажем, стол, кресло, подсвечник, старинные часы и т. д. Когда Анатолия Михайловича спросили однажды, как это ему удается, он ответил: «Я сначала чувствую, потом анализирую». Вот в археологии, в расшифровке, «прочтении» древних надписей и рисунков имеет ли значение, например, интуиция?
— Мне кажется, что у меня с малых лет существует то, что я бы назвал физическим чувством древности. В детстве я испытывал нечто вроде благоговения перед предметами, дошедшими до нас из далеких веков. Сознаюсь, что это осталось у меня и поныне. Если бы я не стал музейным работником, возможно, я собирал бы коллекции древностей. Я очень люблю рисовать и копировать древности, в университетские годы, когда не было достаточных пособий, мне приходилось целиком копировать иероглифические египетские тексты. Сейчас, вспоминая об этом, я сам удивляюсь моему тогдашнему терпению.
— У вас даже почерк в дневниках и записях напоминает древние письмена: необыкновенно ровный, каллиграфически аккуратный, с плавными соединениями букв.
— Возможно, на мой почерк как раз и повлияло копирование старых текстов. А археология, кроме того, приучила меня и к рисованию.
В Эрмитаже мне приходится заниматься научными проблемами. Надо почитателей музея знакомить с памятниками культурного наследия и тех стран, которые они мало знают. А в развитии любой культуры освоение и знаний, и опыта предшествующих поколений является основой. Например, известно, что когда археологи и этнографы открыли традиционные культуры народов Африки, Азии, Океании, а археологи — древние забытые культуры, то это богатое культурное наследие повлияло на современное нам искусство — даже на творчество таких знаменитых художников, как Пикассо, Модильяни. В Париже была организована выставка памятников «примитивного» искусства из коллекций художников — факт общеизвестный. II еще пример: кубизм Пикассо был связан с его увлечением африканской скульптурой.
— Итак, были Урарту, Египет... К какому району Земли сейчас устремлены научные интересы Бориса Борисовича Пиотровского?
— Изучая широко историю культуры, я интересуюсь многими странами. После работы в Египте я в 1965 году задумал перенести свои археологические раскопки в Южную Аравию, в Йемен, страну, которая давно ждала исследований. Но это не получилось, в Йемене стали работать тогда французские ученые. И лишь позже Институт востоковедения при участии Институтов археологии и этнографии АН СССР сумели организовать комплексную археологическую экспедицию, работающую совместно с йеменскими научными учреждениями. На меня возложено научное руководство экспедицией. А начальник ее — старший научный сотрудник Института востоковедения П. А. Грязневич.
Интерес ученых к Йемену связан с тем, что в древние времена и в средние века здесь скрещивались морские и сухопутные транзитные пути, соединявшие Средиземноморье и Ближний Восток с Юго-Восточной Азией и Индией. Это способствовало тому, что в Аравии самобытная высокоразвитая цивилизация приобрела отблеск античной культуры. Работы экспедиции идут успешно, и уже получены ценные в научном отношении результаты.
В ДОПОЛНЕНИЕ К БЕСЕДЕ
Уже после нашей встречи с Б. Б. Пиотровским в печати появились сообщения о возвращении ученых с Аравийского полуострова и об итогах их экспедиционного сезона.
Да, и эти публикации еще раз подтверждают, что надежды специалистов не были беспочвенными. (Кстати, любопытная деталь: проект аналогичной экспедиции обсуждался еще в первые годы существования Русского географического общества, то есть почти полтора столетия назад. Но тогда не было возможностей для осуществления этой идеи.) А сейчас уже первые сезоны дали весомые результаты.
Найдены пещерные стоянки первобытного человека, разнообразные каменные орудия. Судя по находкам, территория эта освоена первобытным человеком на одном из самых ранних этапов его расселения с Африканского континента. Дальние предки жителей Азии и территории нашей страны, по-видимому, двигались на север и восток именно через Аравию.
Экспедиция разделена на несколько групп. Основная часть сосредоточена в провинции Хадрамаут. В этом сезоне шли раскопки главного порта Аравии на побережье Индийского океана — города Капа. Отсюда начинался караванный путь на запад — в Египет и страны Ближнего Востока. Одновременно самостоятельный отряд вел исследования на острове Сокотра в Индийском океане. Там найдены захоронения, насчитывающие, как определили специалисты, не менее четырех тысячелетий. Ну, а кроме того, лингвисты и этнографы необычайно рады тому, что на малоизученном острове им удалось собрать очень интересные данные по языку, фольклору, быту местных жителей.
В провинции Хадрамаут, в бывшем султанском дворце, по материалам раскопок стало возможным даже открыть Музей древностей с весьма впечатляющей экспозицией.

— Казалось бы, все меньше остается на земле неизученных уголков, а значит, должны сужаться возможности открытий?
— Кроме открытий нужны систематизация и осмысление полученных знаний. А их стало очень много. И в гуманитарных науках приходится обращаться к компьютерной технике. Вторжение в нашу жизнь информационных комплексов — реальность сегодняшнего дня. В археологии такая необходимость уже буквально стучится в дверп. Накоплено огромное количество материалов, специалистам уже не под силу охватить все, возможности человеческой памяти ограниченны. Но для внедрения новой методики нам, гуманитариям, нужна большая подготовительная работа, выработка точных понятий, терминов, их систематизация. За точностью понятий стоит точность мышления. Общая система понятий, общая терминология, формы научных исследований — этим предстоит всем нам заниматься в ближайшее время.
Но вот мы до сих пор говорили об археологии. А я ведь — двуликий Янус, я и ученый, но я и музейный работник с юности. Именно музейная работа тесно связана с той проблемой, о которой я вам говорил — с выяснением роли культурного наследия в жизни человечества. Культура — это деятельность человека по расширенному воспроизводству знаний и опыта предшествующих поколений. Но в нашем обществе культура имеет интегрирующее значение, она объединила людей разных стран, разного общественного строя, она содействует разрядке на-пряженности в мире, взаимопониманию. Это я особенно отчетливо чувствую в должности директора Эрмитажа, когда мне приходится встречаться и беседовать с иностранными гостями, представляющими разные профессии и разные общественные слои. А ведь иностранные гости, посещающие Ленинград, никогда Эрмитаж не обходят. В шкафу моего кабинета хранится 11 книг отзывов с автографами многих политических и общественных деятелей, ученых, художников и т. д. В этих книгах встречаются и рисунки.
Должен сказать, что Эрмитаж привлекает к себе широкое внимание и иностранных ученых, так как он не просто хранилище ценностей, а крупное научное учреждение. Уже первый его директор, назначенный в 1863 году, академик С. А. Гедеонов был известным в России историком. Эрмитаж сейчас проводит большую научную работу, издает труды, подбирает коллекции, устраивает экспозиции. Мало кто знает, что за прошедшие 150 лет в Эрмитаже работало 11 академиков и 6 членов-корреспондентов, особенно по таким специальностям, как русская история, востоковедение и античность.

Эрмитаж часто устраивает представительные выставки на материалах из зарубежных музеев, они всегда пользуются большой популярностью. Мы стараемся показать культуру социалистических стран, также стран, освободившихся от колониализма и вставших на путь самостоятельного развития. Огромный интерес представляет показ памятников мировой известности из музеев всего мира. Эти выставки организуются по особым соглашениям Министерства культуры СССР о культурном сотрудничестве или по прямым договорам о содружестве с му-зеями, как например, с музеем Прадо в Испании и флорентийской картинной галереей Уффици. Нам не изменяют партнеры наши из Федеративной Республики Германии, Франции, Японии. Мы обмениваемся выставками с Нигерией, Эквадором, Венесуэлой, Колумбией, со многими другими странами. Все это помогает народам лучше узнавать друг друга. А взаимопонимание людей — самая надежная основа мира на Земле.
Недавно в Японии была организована выставка при-надлежащих Эрмитажу картин западноевропейских художников. Она состоялась в городе Саппоро на острове Хоккайдо, где отношение к Советскому Союзу не всегда стабильно. Перед выставкой редакция газеты «ХоккайдоСимбун», устроитель выставки, из номера в номер печатала материалы о Ленинграде, что несомненно усилило интерес жителей этого большого острова к культуре Советского Союза. Это пример того, как взаимные контакты становятся инструментом разрядки, сближают народы. Во время моих зарубежных поездок я веду подробные записи в дневниках, а их у меня уже накопилось много — 106.
В ДОПОЛНЕНИЕ К БЕСЕДЕ.
Эта часть архива ученого достойна отдельного рассказа.
Дневники академика — наглядное свидетельство удивительней влюбленности в жизнь. Наверное, это одна из самых ярких черт человеческого таланта, личности ученого, качество, позволяющее Пиотровскому, несмотря на занятость, с молодой энергией подниматься с места, преодолевать тысячекилометровые дороги по странам и континентам планеты.
Записные книжки, занимающие в кабинете Бориса Борисовича целую полку, хранят подробности этих путешествий. Съезды, конгрессы, вернисажи, экспедиции. Встречи, беседы, интервью. Описания событий, наблюдения, впечатления. Имена и адреса — десятки, сотни, тысячи имен и адресов людей, живущих в разных концах огромного мира. Тексты иллюстрированы рисун-ками, пейзажами, видами городов.
Есть записи официальные — в полном соответствии с деловым характером происходившего. Есть лаконичные, беглые зарисовки. А есть просто рассказы о встречах необычных и неожиданных.
Например, одна из таких встреч.
Во время командировки в Англию в 60-х годах Б. Б. Пиотровский познакомился с известным археологом Максом Мэлловеном, который оказался мужем Агаты Кристи.
Гостя из Ленинграда представили знаменитой писательнице. Она оказалась человеком живым и остроумным. Сообщив, что
она старше своего супруга, пошутила: «Брак с археологом — для меня большая удача, ведь они так ценят древности».
Семейные узы автора детективов объяснили и его особую любовь к романам археологическим.
За столом Агата Кристи говорила о музыке, выяснилось, что она большая поклонница творчества русских композиторов. Прощаясь, писательница подарила Борису Борисовичу два из своих многочисленных романов. Теперь эти книги стоят в библиотеке академика наглядным дополнением к дневниковой записи.
— К сожалению, в смысле времени (я живу из-за занятости в директорских «оковах») у меня сейчас просто нет возможности подготовить дневниковые материалы к публикации. И я иногда думаю о будущей судьбе своего архива. Надеюсь, что годы спустя он встанет на полки какой-нибудь библиотеки или музейного хранилища и лет через 60 или 80 молодой исследователь перелистает страницы моих тетрадей и скажет: «Смотрите-ка, интересные документальные записи! Их автор не так уж мало знал и видел!»

— Вы доказываете это каждодневно своим широчайшим человеческим общением. 25-серийный телевизионный фильм «Эрмитаж» — в нем вы были ведущим передач, и их смотрела вся страна. Несколько десятилетий вы ведете в Эрмитаже занятия со школьниками и учащимися ПТУ. И пусть не все ваши слушатели становятся искусствоведами, музейными работниками, эти уроки дают им, может быть, даже нечто большее: учат жить, думать, понимать прекрасное.
— Действительно, важно учиться этому с молодых лет. И я это хорошо понимаю. Когда-то я учился в школе прп педагогическом техникуме имени Ушинского на Васильевском острове. В традициях этого учебного заведения были субботние вечера. На них приглашались многие знаменитые петроградцы. У нас бывали юрист и писатель Кони, режиссер Мейерхольд, путешественник Козлов. Именно там я слушал лекции Флиттнер, о которых уже говорил. Эти субботы остались в памяти на всю жизнь.
Наверное, долг каждого из нас — передать другим то, что ты сам получил. Вы спрашиваете меня о моих встречах с молодежью: я очень удовлетворен этим общением и дорожу им, особенно учитывая огромные возможности, которые дает наш замечательный музей.
В ДОПОЛНЕНИЕ К БЕСЕДЕ
Было бы интересно привести такую любопытную статистику. Подсчитано, что, если на знакомство с каждым экспонатом Эрмитажа потратить всего 5 минут, причем вы будете ежедневно по 8 часов проводить в музейных залах, потребуется 20 лет на осмотр всех коллекций.
Даже понимая условность этих подсчетов, можно тем не менее с их помощью нагляднее и яснее представить себе объем замечательных музейных собраний.
А ведь сейчас в свете Программы Коммунистической партии Советского Союза, Основных направлений экономического и социального развития СССР на 1986—1990 годы и на период до 2000 года Эрмитажу, как и другим музеям, предстоит еще шире развернуть работу по эстетическому воспитанию людей, пропаганде достижений мировой культуры.
И готовятся, создаются условия для этого. Государство отпустило 100 миллионов рублей на проведение в Эрмитаже реконструкции и реставрационных работ. Предполагается построить новое здание для технических служб. Музею переданы два соседних жилых дома. Их предстоит приспособить под хранилища и кладовые. Экспозиции будут расширены за счет залов, которые в данный момент не включены в экскурсионные маршруты. Работа огромного объема, рассчитанная на полтора десятилетня!
Но и сейчас двери Эрмитажа открыты для людей всех возрастов. Они приходят сюда не только на экскурсии — знакомиться с шедеврами искусства. Самые маленькие берут в музейных залах первые уроки рисования. Школьников музей приглашает в кружки. Для студентов, людей среднего и старшего поколений работают многочисленные лектории с разнообразной тематикой. Это будни замечательного музея, это его святые традиции: так было, так есть, так будет!
— Искусству сегодня отводится роль силы, способной поднимать творческий потенциал общества. Его значение в нашей жизни все время возрастает.
— Эстетическое воспитание советских людей—постоянная забота всего коллектива Эрмитажа. Мы не стремимся к тому, чтобы наши молодые питомцы стали искусствоведами. Например, бывший воспитанник кружка по истории античности Владимир Шаталов посвятил свою жизнь космосу. Другие — производству, медицине, технике. И прекрасно! Наша цель иная — сделать жизнь людей более содержательной и разносторонней, без искусства она никогда не будет наполненной, всемерно помогать им овладеть знаниями, опытом, наследием мировой культуры. Ученые в своей научно-практической деятельности должны сделать все для формирования духовного мира нашей молодежи — того поколения, которое возьмет в свои руки судьбы нашей планеты на беспокойном рубеже XXI века.

Беседу вела Марина Петрова