Admin

Чти отца своего...

Кто думает, что мы теперь отрицаем соревнование, ошибается. Человек всегда хотел знать себе цену. И всегда сравнивал себя, дело свое с другими, с делом соперника, соратника, соплеменника. Мы отрицаем только зашедшие в тупик формы соревнования, формализм его.

Вот судьбы ветеранские. Молодость нынешних стариков пришлась на тот исторический излом, когда радость свободного труда и порыв состязания прибирали к рукам бюрократы, чиновники от соревнования. И аппарат победил. Он убил все живое в соревновании. Отравил так, что мы отвергаем и то светлое, что было. И это еще вопрос — кто больше теряет: униженные нами старики или мы...

Лунинскому паровозу не один год искали место вечной стоянки И не один год до того хлопотали о разрешении поставить трехтысячный ФД в память о лунинском движении, не одну пятилетку определявшем соревнование машинистов страны. Но вот праздник состоялся, отшумел. И черный паровоз остался стоять рядом с путями живой дороги, видный из города будто брошенный и забытый в тупике. Но почему черный?..

Не будь в живых самих лунинцев, все бы и было как «у всех» — раз паровоз, значит черный. Но старики живы и помнят, что был ФД не просто с круглым номером — 3000, а был сработан специально для лунинской команды, торжественно передан. А водил по Сибири поезда, издалека видать, лунинский — голубой.

Николаи Цибизов был помощником у Лунина, сейчас живет и здравствует; еще трудится посильно Иван Ласточкин — этот сразу ходил в напарниках, сменщиком был, возглавлял одну из трех паровозных бригад. Вторую — Геннадий Чирков. А первой верховодил сам Николай Лунин. Молодежь все, комсомольцы. Работали на закрепленных машинах постоянными бригадами, со старшим во главе. Старшим был Лунин. И значит, всего первых лунинцев было сразу девять — три машиниста, три помощника, три кочегара.

Ивану Дмитриевичу Ласточкину теперь семьдесят пять. Занемог крепко. Встает мало. Воду, как бывало всего три года назад, уж не носит, печки не топит. На хозяйство встала жена — Екатерина Александровна. Исхудал Ласточкин, силы уходят, а дух еще борется. То завспоминает времена жаркие паровозные, как гудела работа, как шелестела флагами и прочим кумачом трудовая слава и как не все выдерживали испытание медными трубами.

Были и завистники — не без того. А пакостные методы их узнаваемы и из наших лет — если самому не подняться до мастера, то испачкать рванувшего из круга привычных норм и догм. Все было. Но особо запомнилось лучшее.

Три года назад — в восемьдесят седьмом — он последний раз был у своего паровоза. Не мастак и прежде на яркое слово, постоял как почётный гость молча. Цибизов и помоложе, и говорун — нашёл, что сказать молодым. А он стоял и... боролся с обидои: не лежала душа к празднику — стылый, как осень, казенный...

Из троих первых машинистов он в живых остался один. Нет Чиркова, нет и старшего — Лунина. День города новосибирцы отмечали. Октябрь, погода была ветреной, слякотной. ДожДило. Ему позвонили накануне. Девичий деловой голос: так, дескать, и так, к такому-то часу надо прибыть к паровозу на митинг. Иван Дмитриевич, привыкший к дисциплине, только и успел сказать: хорошо, буду. Трубку положил, а мысли и понеслись кругами, да всё тёмными.

Хоть бы спросили: здоров ли? В депо там дела как — сказали бы. Бывало, на праздники и звали как-то празднично, а тут... Он гнал эти мысли другими — митинг вот будет.
не забыли, значит. Кого-то из ребят увидит... Новостями поделятся бывалые герои трудовых буден, а только новости-то у стариков — кого схоронили, кто не подымается, лежит...

И эти мысли он гнал. Живым — жить.

Тут я за него додумывал. Это как же надо, думаю, заскорузнуть, обюрократиться, чтобы в наш механизированный век не послать за ветераном хотя бы вызывной «уазик». Доброй души организатор начальника дороги сыскал да чёрную «Волгу» испросил бы. Ласточкин — живой лунинец, сама история. Забыли...

А вспоминали бы почаще, не только по митинговой нужде, знали бы и как живется-можется. Знали бы, что хоть и домовничает заслуженный, почетный и орденоносный человек в доме без всяких удобств, а силы теряет с каждым днем. Знали бы, что зачастил Иван Дмитриевич по поликлиникам, где шпыняют его нахальные регистраторши, а сильные молодые эскулапы, не ведая психологических тонкостей, режут прямо: «Чего же вы хотите, годы». Сам бы не пожаловался, но жена бы сказала, что лекарства они достают по дальним сердобольным родственникам...

А что печи натопить, воды наносить да снег отскрести, так то — «физкультура». Отшучивается бывало: полтендера уголька перекидаешь... На всю жизнь тренированный. Ой, не надо, Иван Дмитриевич, не лукавьте — вы же ни в кочегарах, ни в помощниках не задержались. Какая тренировка. В двадцать пять уже за правым крылом. А на предыдущие годы пришлась и служба в армии. Добрая душа, так он снимает грех с начальства, забывшего своих стариков,— и вообще, и вот таких знатных, кто сиживал в президиумах и водил эшелоны, когда иных нынешних командиров и на свете не было.

Он ведь и Лунина почти сразу подменил на старшинстве.

Тогда так же было, как и теперь. Если кого подняли, так и понесли по президиумам да слётам-съездам. А поезда водить надо. Ласточкин да Чирков вот и оставались на паровозе почти постоянно.

Паровоз. . Что голубой, а не черный, они говорили начальству много И он, Ласточкин, и Цибизов. А Дмитрий Галагуш показывал газетный очерк о себе, так и названный — «Голубой паровоз». Тогда, при Лунине, он кочегаром был. Стал машинистом, перешел до пенсии на электротягу и уж умер.

Красить заново паровоз было в самом деле муторно — вон сколько работы. Да краску еще сыщи. А старые лунинцы не понимали, не видели логики — если надо оставить машину в памятниках, то почему в хорошем деле не дойти до изначальности?

Да что краска! Иван Дмитриевич обратил внимание на другую несообразность. Устроители памятника, держа в уме вечность — ставя машину на историческую стоянку, присобачили к железному боку фанерную «этикетку». Бог с ней, с фанерой! Другое обидно — «...на этом паровозе работал Герой Социалистического Труда И. А. Лунин».

Всего одно имя Один Лунин, выходит, пахал. А его помощник и кочегар? А две бригады сменщиков? Их почин — содержать машину в порядке и обходиться без слесарей — ведь не лично лунинский. Да, Лунин старший из девяти. И пусть Звезда им заслужена — верховодить в любом деле не просто. Но «на этом паровозе» работал он все же не один. А памятник — это история. История с тайной получилась. И вот коснись сейчас выступить, ему, Ласточкину, надо молодым еще и растолковать, кто он и откуда взялся.

Были бюрократы и в их время. На излёте трагических и героических тридцатых годов поехали они голубой свой подарок получать-принимать через всю страну — из Новосибирска в Ворошиловград. Центральные газеты писали крупно: «Бригада Лунина получает новую машину», «Бригада Лунина на приеме у наркома», «Бригада' возвращается...» Голубой паровоз с красивым номером стал им всем коллективной наградой.

Тогда же вышло и решение — отметить каждого государственной наградой. «Подготовить представления. .»— полетела депеша из наркомата в управление дороги в Новосибирск. К какому столоначальнику попала та бумага, теперь не сыщешь, но то ли по черной зависти к молодым будущим орденоносцам, то ли по собственной недалекости, а только представления в столицу отправили не на всех лунинцев, а лишь на троих — самого Лунина, его помощника да кочегара. Как же остальные? А никак!

По-всякому жизнь испытывала дружбу лунинцев, в том числе и так вот. С одной стороны, можно и отшутиться: Москве, мол, виднее. С другой — «пашут» они все одинаково.

Дмитрий Галагуш тогда как раз перешел из кочегаров в помощники. Почетными железнодорожниками стали... все девять? Нет, восемь — без Галагуша. Он приболел и принимать голубую машину не ездил, а награждали знаками на приеме у наркома. Эту оплошность исправили через... тридцать пять лет! Галагуш уже электрички водил и был на последнем, предпенсионном годе. И что вышла историческая несправедливость, совершенно случайно однажды вызнали... журналисты, найдя по случаю Дня железнодорожника его, как уже единственного трудящегося лунинца. Подняли архивы, развернули бюрократическую машину на задний ход и оплошность поправили.

Лунинцами все они стали не случайно. Это были умные, крепкие, работящие, самоотверженные ребята. И все они после стали орденоносцами. И соревнование они свое не выдумали. Они словно предвидели близкую уже войну, когда рабочих рук станет мало. Именно лунинское движение держало в порядке паровозный парк всю войну и лет двадцать после войны. Потом пришла электрификация, ушел на повышение Лунин — он умер в Москве, будучи начальником Московско-Рижского отделения. Легендарный паровоз сошел с большого круга, стал рядовым и был, как все, перекрашен в черный цвет.

Хороший фильм о лунинцах на многих примерах от Прибалтики до Сахалина сделали новосибирцы в середине семидесятых. Последний штрих в истории соревнования паровозников. В эти годы профсоюзные функционеры еще пытались поднять коллективы на трудовые почины. Но... слишком все было уже заформализовано, загнано в рамки мероприятий, положений, коллективных договоров, когда никто ни с кем не договаривается и никто ни перед кем не отчитывается. Стали скучными премии, выродившись в премиальные десятки, двадцатки. Наград стало больше, но стали они «мельче». Выродились духовые оркестры, а с электрогитарой праздника на улице не сделаешь.

Напрасно мы посмеиваемся над стариками, говоря, что в их время и сахар был слаще и дожди «шибче». Многое былое мы извратили и отринули. Сперва отделили от работы праздник, а потом стало лень и праздновать. Такая стала и работа — все чаще и чаще бездушная, для заработка.

Уходят старики. А мы, забывая из глубин веков идущие заповеди, лишив почтения отцов и дедов, лишаем себя корней и делаемся чахлыми и неустойчивыми.

Мало забытого Ласточкина, вспомню еще.

Было дело, застал старика Кривова... плачущим. Семен Степанович Кривов — паровозник с дореволюционным стажем старейшего кузбасского депо Белово. Полуграмотный мужик, он и читать-то учился по паровозным книгам. Он не знал отказов техники—сперва паровозов, а с 1937 года и электровозов.

Не имея никакого представления об электричестве и электротехнике, чувствовал машину, как рабочую скотину — он так ласково и говорил: «скотинёшка моя, кормилица». Веревками связывал провода, черенками лопат и молотков подпирал контакторы, а до дома поезд доводил «хоть на одном колесе». Семен Степанович — сама история депо и глава целой династии машинистов Кривовых: с братьями да племянниками было их всего за десяток.

И вот плачет старик...

О чем? Один. Одинешенек. Какие-то девчушки прибегали, сказали, что для музея, и унесли все фотографии, грамоты, плакаты. В старости глубокой овдовел. Он не сетовал на свой
барак (удобства все на улице1) — об одном горевал: партийные взносы давно не плачены. Самому уж не дохромать до депо, а там, видать, забыли.

Как можно собирать карточки пожелтевшей фотобумаги и забыть живого человека — какую душу согреет та бумажная история?

В Белове живет еще один легендарный человек — Гавриил Кузьмич Величко. Из пастухов сбежал в работники на Кузнецкстрой. И тоже буквы учил по паровозным книжкам. Трудом, настырством вышел в машинисты — ив лучшие. Среди первых послан был на курсы и первым провел поезд в Кузбассе на электротяге— 1 апреля 1937 года. Он побойчее Кривова, грамотешкой побогаче, активностью брал. Коммунистами был послан делегатом на восемнадцатый парт-съезд— последний предвоенный. И то же... пока был активен, вездесущ—звали, приглашали, сажали в президиумы. Особенно любил Величко с пионерами водиться — находил и понимание. Но вот стукнуло семьдесят пять. Занедужил крепко. И сник к нему общественный интерес. Сник, а милосердием не заменился. Болячки одолевают, нужны лекарства, доброе слово, участие.

Но именно в эти тяжкие для старика дни нашлись «следопыты». Усомнились а Величко ли провел тот первый электровоз? И стали копать, копать... Теперь минуло и этому спору время. И все поставлено на свои места: да, прикомандированные вначале пробовали то тут, то там надежность линии. Но когда назначили праздник — ленточку, оркестр, знамена и речи — тогда выбрали знатного машиниста из своих. То и был Величко. И живой-здравствующий ею помощник Михаил Федосеевич Сафронов. Есть фотографии, есть того времени газеты...

История у нас действительно и сложная, и трагичная. И есть и тайные ее страницы. Но ниспровергательный зуд так захватил, что иные сомневаются... на ровном месте. Можно, конечно, вообще под всем тогдашним «подвести черту», как мы наловчились говорить на своих многочасовых занудных посиделках. Но опять же: как жить без корней?

Старики ранимы и беззащитны. Если уж кто корыстен, так подумали бы о себе—стариками и немощными все будем. Разве что сердечники уходят из жизни тихо и незаметно, не досаждая собою молодым. Но ведь не каждому же выпадает «лотерейный» инфаркт. А мы к старикам жестоки.

Вспомните недавнюю волну белорусского метода. Спешка, беспардонность множества бюрократов сжали время. Нам всё охота вдруг и сразу. Вызревший спокойно метод у себя в республике, по сети пошел тараном как раз на... ветеранов. Причем на стариков еще крепких и работящих. Не волновались за себя молодые и честные. А вот бездельники и тупицы, демагоги и недоучки быстро смекнули, что новшество либо заставит их работать, либо отринет. И спрятались за спины стариков. Вот они, трудящиеся пенсионеры, ату их! И стали шельмовать.

Есть и среди трудящихся пенсионеров сидельцы — лишь бы день прошел. Но в основном это крепкие люди. Машинист в 55 лет — он что, никуда не годный старик? А сколько умных и работящих среди тех, что «пошли» на седьмой десяток?

Библейская заповедь о почитании «отца твоего и матери твоей» не бескорыстна — взамен обещается благо и долголе -тие на земле. Что такое религия? Это мудрость народная, это философия нормального человечества, когда отношение к старикам, равно как и отношение к детям, то есть к тем, кто слабее тебя, немощнее, есть мера щедрости души твоей, мера милосердия и нравственности. Поезда наши и машины, графики и соревнование — все вторично. Человеческое должно быть не чуждо. А обещанное пророком долголетие — если и здесь не мелочиться — не ко всякому из нас относить надо, а ко всем вместе. Люби ближнего... Впрочем, это уже другая заповедь той же древней народной философии, которая, опять же, направлена на будущее наше.

Что еще о стариках?.. Дни и годы их впереди невелики. Обиды старых уйдут вместе с ними. В небытие? Ой, нет! Они могут остаться с нами — укором. И жить будет тяжко. С камнем на сердце. И это о вечном. Хотя старики так нетребовательны — им подчас слова нашего доброго и не достает-то.

Виталий КУРКОВ

__________________
Телеграм-канал ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИК

СЦБот

Эта тема была перенесена из раздела Журнал "Локомотив".

Перенес: Admin