Актуальные вопросы развития теории советской военной стратегии 20-х-середины 30-х годов

Актуальные вопросы развития теории советской военной стратегии 20-х-середины 30-х годов

Генерал-полковник В. Н. ЛОБОВ


Советская теория стратегии, основываясь на марксистско-ленинском учении и используя богатый военный опыт прошлого, необычайно бурно развивалась в 20-е годы. Период 20-х — начала 30-х годов представлял собой становление советской теории стратегии. В это время закладывался фундамент развития советской стратегической мысли, намечались направления ее последующего развития и совершенствования.

20-е — начало 30-х годов имеют особое значение в истории развития нашей военной теории. Именно в эти годы сложились ее методологические основы, определилось содержание, сформировались первые советские военно-научные кадры. Этот период отличался многоплановостью военностратегических исследований, смелостью выводов и обобщений, высоким профессионализмом и компетентностью авторов военно-научных работ. Характерной чертой этого времени были бурные военно-теоретические дискуссии, главенствующей темой которых были вопросы развития стратегии. Это был, как свидетельствуют документы той поры, свободный обмен мнениями, отличающийся глубиной суждений, раскованностью, неприятием права на абсолютную истину, чего, как отмечали бывшие участники этих дискуссий, «уже не было ни на одном этапе последующего развития советской военной теории»

Период 20-х — середины 30-х годов дает яркую картину большой исследовательской работы, широкой творческой мысли и важных принципиальных решений по разработке вопросов развития теории стратегии. Без этого периода невозможно себе представить дальнейшее развитие советской военной теории.
История советской военной мысли, к сожалению, не нашла еще полного освещения в нашей военной науке. Вместе с тем именно изучение истории военной мысли помогает искать и находить ответы на наболевшие вопросы военной теории. Не зная исторических корней, не зная той обстановки, в которой формировалась та или иная теоретическая концепция, трудно подчас предвидеть ее правильное дальнейшее развитие. Общеизвестно, что основа разработки крупных военно-теоретических проблем, значение которых чрезвычайно важно сегодня, была заложена в 20-х — начале 30-х годов. Все это в полной мере относится к советской теории стратегии.
История распорядилась так, что многие стратегические воззрения советских военных теоретиков лишь спустя десятки лет вновь обрели право на существование. В этой связи чрезвычайно важно как можно чаще обращаться к истокам становления нашей военной науки.
Поскольку исследование стратегических взглядов выдающихся военачальников и военных теоретиков 20—30-х годов представляет собой отдельную самостоятельную тему, в рамках данной статьи хотелось бы остановиться на рассмотрении некоторых публикаций и рукописных работ, которые до настоящего времени были малоизвестны или неизвестны читателю.

Большой интерес представляет не публиковавшаяся ранее работа Б. М. Шапошникова «Абрис современной стратегии». Написанная в 1923 году, она представляет собой критический разбор известных в ту пору лекций по стратегии А. М. Зайончковского. Основные положения этой работы позволяют более полно уяснить содержание дискуссии по стратегии, активным участником которой был Б. М. Шапошников.

Автор «Абриса», ставя вопрос о том, на каком материале следует строить стратегию будущего, говорит: «...основывать выводы о стратегии будущего на «временах Очакова и покоренья Крыма» мы бы считали глубокой ошибкой, избегая резких выражений Клаузевица, считавшего такие экскурсии в область древней истории «узорчатыми заплатами, наложенными на вопиющие прорехи», и отсутствием «в большинстве честного желания убедить и научить».
Это методологическое положение, выдвинутое Б. М. Шапошниковым, чрезвычайно актуально, поскольку свидетельствует о том, что исходный исторический материал, который формирует стратегию в конечном счете, постоянно находится в развитии, изменяется, что, безусловно, ведёт и к изменениям стратегических взглядов.
Особой темой «Абриса» является проблема соотношения политики и стратегии. Полемический жанр работы, широкий охват тематики, предложенной А; М. Зайончков-ским в его лекциях, позволяют Б. М. Шапошникову рассмотреть взаимосвязь политики и стратегии с различных, порой неожиданных сторон. Поправляя Зайончковско-
го, не везде последовательно проводящего мысль о примате политики по отношению к стратегии, Б. М. Шапошников приходит к широким обобщениям и выводам.

Вслед за А. М. Зайончковским автор «Абриса» считает правомерным разделение процесса «подготовки» к войне на «стратегию государства» и «стратегию командования», причем вторая, безусловно, подчиняется им первой. Он подчеркивает, что в период подготовки к войне о связи политики и стратегии «нужно говорить прежде всего».
По мнению Б. М. Шапошникова, основой всего должен быть «план войны», понимаемый в широком смысле как подготовка к войне государства во всех отношениях. «Сущность современного плана войны, —■ говорит он, — именно и заключается в составлении соображений о ведении войны в целом, часть которых составляет Неотъемлемую работу Главного Командования».

Здесь уместно будет подчеркнуть, что Б. М. Шапошников выступал против разделения политической и военной сторон плана войны. Он считал, что работа над таким планом — задача и политиков, и военных. Интеграция политического и военного видения в единые стратегические взгляды — вот чего требовал Б. М. Шапошников от военных, подчеркивая, что «полководец должен быть мужем государственным, а не одним советчиком по военным делам». Вместе с тем он не видел особых преимуществ стратега перед политиком, указьн вал, что «лучший вывод — это гармония работы, а не передача то в руки одного, то другого дела войны».

Шапошников выступает активным сторонником положения, что «подготовка к войне есть дело всего государства». Особая роль отводится здесь стратегу. «Нам кажется, — подчеркивает он, — что деятельность стратега должна быть направлена к повседневному вмешательству в работу остальных органов государства, имея перед собой одну высокую цель — это обеспечение готовности к войне».

Одной из важнейших задач стратега, по мнению Б. М. Шапошникова, является участие в обосновании оптимальных размеров вооруженных сил государства в мирное время. Шапошников считает, что основой такого выбора и обоснования должны быть «цели международного характера» и международное положение. Развивая свои взгляды на эту тему, автор выступает за милиционный характер армии, считая, что «в наши дни милиционные армии должны учитываться нами как постоянный фактор в будущей борьбе, а не быть исключением и признаком слабости государства».
Опираясь на анализ исторических закономерностей, Шапошников критически оценивает взгляды А. М. Зайончковского на соотношение «стратегии наступательной» и «стратегии оборонительной». Автор «Абриса» указывает, «что политика безусловно должна влиять на характер войны, делая его или наступательным, или оборонительным». Эта точка зрения Шапошникова является исходной для жесткой критики, которой Б. М. Шапошников подвергает взгляды А. М. Зайончковского на примат наступления над обороной, считавшего, что «наступательная стратегия — естественный вид военного искусства, настолько она соответствует характеру войны».

В противовес А. М. Зайончкоа-скому автор «Абриса» не абсолютизирует наступления, видя не только положительные, но и отрицательные его стороны. Б. М. Шапошников считает, что не может быть ни чистого наступления, ни чистой обороны. Он подчеркивает, что «на войне переплетаются наступление и оборона, и рекомендовать одно наступление не только нельзя, но даже вредно». При этом критик разделяет точку зрения А. А. Свечина на то, что «оборона является сильнейшей формой ведения войны». Б. М. Шапошников советует автору «хорошо прочувствовать это и с легкой руки Суворова не клеймить в наши дни оборону «подлой» и «вытравливать дух обороны» из Красной Армии».
Судя по рассматриваемой работе, Б. М. Шапошников в дискуссии о наступлении и обороне занимал центристскую позицию, одинаково не принимал крайних точек зрения, хотя и склонялся в пользу обороны. В целом же взгляд его на эту проблему прекрасно иллюстрируют его собственные слова о том, что он считает «существующей одну стратегию — «стратегию здравого смысла», которая имеет «два вида» — военно-политическое наступление и военно-политическая оборона».

Весьма показательно, ч го Б. М. Шапошников выступал против любого рода стратегических шаблонов, «систем» стратегии. Он подчеркивал, что «нет различных «систем» стратегии, которые можно было бы рекомендовать для ведения войны, но каждый полководец, изучая сущность войны, познавая ее развитие в современной ему эпохе, вырабатывает свой «такт», как результат его научной и практической работы».
Рассмотрение стратегических взглядов Б. М. Шапошникова можно продолжить на примере сделанного им критического разбора записки А. А. Свечина «Будущая война». Адресованная на имя наркома обороны, записка профессора Военной академии РККА поднимает важнейшие теоретические и практические вопросы стратегии: о характере будущей войны, о составе противостоящей СССР коалиции, о задачах Красной Армии в первых операциях войны. На наш взгляд, из этих и других вопросов, поднятых А. А. Свечиным и Б. М. Шапошниковым, есть смысл выделить наиболее актуальные.
Прежде всего А. А. Свечин ставит вопрос о недооценке стратегической обороны, без которой в условиях коалиционной войны против СССР Красной Армии не обойтись. Мысль профессора Свечина сводится к тому, что стратегическое наступление на одном участке фронта должно обеспечиваться обороной на остальных. «Наблюдаемое в Красной Армии неуважение к обороне, — пишет А. А. Сведин, — основано на непонимании диалектической связи между ними: кто не умеет обороняться, не будет и в состоянии наступать».

Б. М. Шапошников признает справедливой критику А. А. Свечи-на, подчеркивая: «Не приходится скрывать, что в признании обороны как равноценного вида действий с наступлением мы идем медленным эволюционным путем. Оборона труднее наступления, и наши части слабо умеют обороняться». Вместе с тем начальник Штаба РККА считал, что «революционные армии в ходе истории всегда лучше наступали, чем оборонялись», а потому «нужно все же учитывать существо Красной Армии и не лишать ее духа».

Политический подтекст мыслей Б. М. Шапошникова о стратегии еще более ярко, на наш взгляд, отражается в той части его критического обзора, где он ставит в вину А. А, Свечину приверженность «стратегии измора, стратегии с ограниченными целями, стратегии крупных путей к цели». Советские авторы по проблемам стратегии неоднократно обращались к дискуссии 20—30-х годов о стратегии измора и стратегии сокрушения. Тем не менее представляется, что форма этой дискуссии не всегда позволяла глубоко и всесторонне рассматривать ее содержание.
Соглашаясь, что будущая война будет коалиционной, А. А. Свечин и Б. М. Шапошников, несмотря на то что они являлись приверженцами разных стратегических взглядов, считали, что победу в такой войне СССР может одержать только наступлением. Однако цель наступления они представляли себе по-разному. Так, А. А. Свечин считал, что «задача красной стратегии в начальный период войны заключается в том, чтобы ухватиться за слабейшее звено в системе построения неприятельских фронтов, добиться верного и крупного успеха и быстро вернуть себе свободу маневра главных сил». При этом главные силы противника следует сковать обороной и, измотав их, обескровив, вырвав у них инициативу, перейти в наступление и разгромить окончательно.

Напротив, Б. М. Шапошников доказывал, что «войну нужно начинать с разгрома наиболее сильного и опасного противника, а не увлекаться успехами над слабым, оставляя висеть на шее у себя более сильного». В аргументации Б. М. Шапошникова, помимо сугубо военных соображений, присутствуют и политические. Он пишет: «Не нужно забывать, что для решения войны важны не одни военные успехи, а важно получить политический успех, т. е. одержать победу над политически важным противником... В противном случае только через длительный период, сопровождаемый даже военными успехами, мы вынуждены будем прийти к той же борьбе с главным противником, против которого сначала бы только оборонялись».
Как видно из приведенных точек зрения, существо дискуссии о стратегии измора и стратегии сокрушения было несколько сложнее, чем это принято считать. Понятно также, что эта дискуссия несла не столько умозрительный, сколько практический характер.
Взгляды А. А. Свечина на стратегию, высказанные им в докладной записке, касались также и качественной стороны военного строительства. «В наших условиях, — обращается Свечин к наркому обороны, — ставке на качество... нужно давать значительное преимущество перед количеством; ставка на количество — это ставка позиционной, а не маневренной войны... Это лучший способ разорить государство». Определение Свечиным качественных параметров чреззы-чайно актуально сегодня, когда идет поиск новых подходов к проблемам оборонного строительства.
Конструктивность стратегических взглядов выдающегося военного ученого А. А. Свечина не утратила своей значимости, многие из них были подтверждены практикой. В этой связи особо следует подчеркнуть его приверженность идее плюрализма мнений в вопросах военного искусства, он категорически выступал против того, «чтобы замазать рот всякой критике».

Очевидно, Б. М. Шапошников разделял такой подход А. А. Свечина. Он считал, что, несмотря на недостаточность сведений, доступных военным мыслителям, и неизбежные поэтому ошибки, «все же к их суждениям не только интересно, но даже и нужно прислушиваться как к мнению людей «свежих», т. е. сидящих на постоянной работе и скорее отмечающих те или иные ошибки».
В целом анализ уникального материала, заключенного в неопубликованных работах Б. М. Шапошникова и А. А. Свечина, позволяет раскрыть новые черты стратегических воззрен.ий этих военных деятелей, по достоинству оценить широту кругозора и глубину их суждений по ряду проблем, не утративших актуальность и по сегодняшний день.
Было бы ошибочным, конечно, считать, что суждение по стратегическим вопросам было привилегией только корифеев, напротив, без широкого обмена мнениями в среде профессионалов их суждения не смогли бы выкристаллизоваться так ярко и четко.
Многие работы по стратегии исследователей 20-х — середины 30-х годов, к великому сожалению, продолжают оставаться неизвестными читателям. В данной статье рассматриваются лишь некоторые из них. Разумеется, эта тема требует отдельного изучения, в данном случае можно охарактеризовать только в самых общих чертах тот вклад, который внесли авторы этих военно-научных работ в изучение теории стратегии.
Известный советский военный теоретик А. А. Незнамов неоднократно обращался к проблемам стратегии. К числу таких работ относится его статья, в которой рассматривается стратегическое значение современных технических средств.
Исследуя вопрос воздействия новой боевой техники на характер ведения боевых действий, автор подчеркивает, что каждое появление «новинки» играет определенную роль, «а в сочетании с другими требует уже серьезных реформ, иногда в областях непосредственно с нею и не соприкасающихся».

Говоря о стратегическом значении технических средств, Незнамов особо выделяет, что «техника способна в огромной степени увеличить боевую энергию живого элемента, но сама без него пользы принести не может». В этой связи для достижения стратегического успеха, по мнению автора, требуется строго целесообразное участие техники, границы которого «может определить только настоящий военный».
Автор предлагает свое определение стратегической внезапности, «т. е. такой внезапности, против которой нет никаких средств создать достаточное противодействие в короткое время. Пока же удастся такое противодействие организовать (построить), пройдет много времени, в течение которого почин в известной степени переместится к стороне противника».
Секрет искусства, дающий серьезные выгоды процессу создания стратегической внезапности, заключается, по мнению Незнамова, «в своевременном осознании и своевременном «приспособлении» по отношению к техническим «новинкам».
В статье Н. Лямина «Сокрушение и измор», опубликованной в журнале «Арлдия и революция» (1926.— № 1), дается подробный анализ взглядов военных авторитетов XVI— XIX вв. на формы и способы ведения войн. Автор разграничивает две ведущие тенденции: «война на сокрушение» и «война на истощение (измор)».

Прослеживая историю войн, автор отмечает последовательную смену способов ведения войны: либо методом сокрушения, либо методом истощения сил противника. «Стратегия современной войны,— заключает автор,— становится все более гибкой, более диалектичной, изменчивой. Способ ведения войны не остается на всем протяжении последней неизменяемым, он претерпевает ряд изменений, которые сказываются в масштабе отдельных кампаний и даже в процессе ведения отдельных операций. Вопрос о том, как вести войну — методом сокрушения или измора противника, имеет глубокое практическое значение. От правильного решения этого вопроса заблаговременно до начала войны зависит проведение мероприятий в направлении организации вооруженных сил, развития промышленности и железных дорог, воспитание и обучение армии. Вся стратегия, тактика и их расчеты при этих двух совершенно различных способах ведения войны различны. Было бы нелепостью по причинам, только высказанным, рассчитывать ведение всей войны в ее целом по одному из этих двух способов. Очевидно, что самый дальновидный политик и стратег не будет в состоянии предугадать всего хода войны. Он может строить свои расчеты только на первый ее период, на способ ведения операций, непосредственно развертывающихся после начала войны».

Н. Лямин особо подчеркивает, что существует путаница в определении и содержании, вкладываемом в понятие измора. Нельзя отождествлять, по мнению автора, понятие об изморе с понятием об обороне. Тем более недопустимо смешивать понятие о стратегическом наступлении или обороне с понятием об обороне и наступлении в политико-историческом смысле. Характерно высказывание Зиновьева, которое приводит в своей статье автор: «Мы должны точно различать между наступательной и оборонительной войной в историческом, коренном смысле и оборонительной и наступательной войной в дипломатическом и стратегическом смысле. Параллелизм между тем и другим вовсе не обязателен. Возможны случаи, когда оборонительная в историческом смысле война является наступательной в стратегическом смысле и обратно...

То государство ведет наступательную войну, которое своей войной отстаивает политику, препятствующую историческому прогрессу. А то государство ведет оборонительную войну, которое по своему положению вещей защищает, обороняет исторический прогресс... В эпоху империалистических войн, в эпоху войн, ведущихся при высшей стадии, при максимальной зрелости капитализма, оборонительную войну может вести только победившее
социалистическое государство против капиталистического, империалистического государства» 2.
Н. Лямин приходит к выводу о вероятности «будущих войн, в особенности их первой части в стиле измора». «Если мы будем вынуждены воевать в ближайшее время,— указывает он,— то первый период войны, до окончания экономической мобилизации, полного развертывания Красной Армии, увеличения революционного движения у противника и истощения его моральных и физических сил, нам придется вести по способу измора».

Благородной задаче популяризации изучения стратегии посвящена статья А. Зайончковского «Демократизация стратегии»3. Сущность современной войны требует от командиров, по мнению автора, стратегических познаний. Вопросы стратегического характера все больше входят в повседневную работу «не только военного, но и мирного времени, если стратегии дать более широкое толкование в смысле подготовки военного могущества народа».

«Сфера, радиус деятельности полководца и командира войскового соединения средней величины будут весьма различны,— подчеркивает Зайончковский,— но оба они должны быть в большей или меньшей степени стратегами. В современных армиях стратегическое искусство должно спуститься из больших штабов до мелких ячеек строевых частей, оно демократизировалось и обязано войти в цикл тех книг, которых не должны чуждаться строевые командиры»^
Излагая вкратце основные положения стратегических взглядов выдающихся военных деятелей прошлого, А. Зайончковский указывает, что «большинство писателей придают стратегии характер жизненный, практичный, а потому, следовательно, и посильный для всех командиров, получивших хотя бь! такую военную теоретическую и практическую подготовку, которая дает им понятие об отдельных элементах военного дела и возможность сознательно исследовать совокупное применение их на войне».

А. Зайончковский выступает противником слепого следования уставным нормам и шаблона в военном искусстве. «Горе той армии,— замечает автор статьи,— в которой командный состав во всей массе не отойдет от этой альфы и омеги своих предшественников. Командный состав, воспитанный только в применении уставной нормы в тактике, буквы наставления в обучении и шаблона, натаскивания в воспитании, не должен иметь места в войнах ближайшего будущего. В настоящее время каждый тактик должен быть в большей или меньшей степени стратегом — настолько усложнилось наше военное дело, настолько перепутанный конгломерат всех элементов войны разросся и, не ограничиваясь только верхами войсковой массы, пронизывает всю ее толщу во всех разнообразиях ее боевой жизни».
Важнейшей особенностью, по мнению Зайончковского, является то, что перед командирами встает в качестве необходимого компонента проявление самостоятельности и инициативы. Все это «сопричисляет всю массу командиров к стратегическому искусству». Под самостоятельностью Зайончковский понимает самостоятельный выбор средств для выполнения поставленной задачи. Под инициативой — проявление подчиненным самостоятельного творчества в духе лучшего выполнения основной идеи старшего начальника.

С точки зрения Зайончковского, старшие начальники должны передавать долю своей власти младшим, а младшие — войти в круг мышления старшего. Демократизация стратегического искусства на настоящем этапе заключается в том, подчеркивает автор, что сама жизнь диктует необходимость для каждого командира «окунуться в стратегическую область». «Командир полка, а тем более командир дивизии и выше,— считает Зайончковский,— работают на таком пространстве, что сфера деятельности невольно сходит с узкого поля боя и переходит в сферу стратегических комбинаций... С одной стороны, район работы каждого войскового организма, а следовательно, и его командира расширился; с другой стороны, работа его стеснилась необходимостью составлять маленький винтик весьма крупного войскового механизма, раскинутого на большом протяжении, но все время выполняющего одну общую основную идею, требующую к тому же постоянной взаимной помощи и единения в работе. Вся трудность в современной обстановке заключается в том, что винтики сложной машины нынешней армии приводятся в движение не механически, а при помощи большого знания и умения, двигающих их, которые к тому же должны быть созданы однообразием подхода к своей работе и методам мышления».
Все это достигается лишь благодаря широким познаниям командного состава в области стратегии. Именно по этой причине автор статьи назревшей необходимостью признает «демократизацию стратегического искусства».
Важные вопросы, связанные с определением понятия стратегии, ее особенностями в войнах коалиционного характера, поднимает в статье «Стратегические резервы» А. Д. Шиманский. Анализируя опыт первой мировой войны, он приходит к мысли, что стратегические концепции войн будущего неизбежно должны будут учитывать многонациональный, интернациональный состав противоборствующих сторон. По мысли А. Д. Шиманского, стратегия современной войны представляет для государства и его ВС сочетание стратегии борьбы в составе коалиционной группировки — «стратегии внутренних операционных линий» и стратегии борьбы против коалиционной группировки— «стратегии внешних операционных линий».

Интересным является положение А. Д. Шиманского о необходимости мобилизации всех сил государства в войне даже со слабым противником. Стратегия, как считает автор, призвана сразу поднять «подготовленные политикой силы» и развернуть их на театре войны. В противном случае, считает Шиманский, «придется их (силы) усиливать волнами подкреплений».
Много внимания автор уделяет вопросу стратегических резервов, который в 20-х годах был слабо разработан. А. Д. Шиманский полагал, что стратегия призвана «разделять свои силы не равномерно по фронтам и их операциям, а пропорционально относительной важности их». Здесь же он указывает на необходимость создания стратегических резервов — «общий всем фронтам резерв», который бы, говоря словами автора, «не опаздывал, не топтался в бездействии, не гулял даром». Идеи А. Д. Шиманского о необходимости стратегического резерва нескольких фронтов полностью оправдали себя в ходе Великой Отечественной войны, когда был создан стратегический резерв фронтов (например, Степной военный округ, образованный в ходе подготовки Курской битвы 1943 г.).
Значительное внимание уделил А. Д. Шиманский в своей работе также вопросу о боевой задаче стратегического резерва, формах маневра им в стратегической наступательной и оборонительной операциях и др. Говоря о составе стратегических резервов, автор выделяет два образующих их элемента. К ним он относит, во-первых, «все боевые ресурсы государства, еще не поднятые или не развернутые еще на театре войны, но в определенный срок (или сроки) способные занять свое место как резервы стратегии», и, во-вторых, «доля сил, которую стратегия оставляет за собой из числа развернутых на театре войны...». Состав же стратегического резерва определяется «целью, направлением и срочностью той же операции».

Новые моменты в развитии идеи стратегических резервов в современной войне прошли тяжелые испытания в ходе Великой Отечественной войны и доказали свою жизненность.
Подводя краткий итог рассмотрения некоторых проблем развития теории стратегии, затрагиваемых авторами военно-научных работ 20—30-х годов, прежде всего следует отметить их актуальность, оригинальные суждения относительно предлагаемых путей решения. Новаторский характер многих из них отражал не только неутомимый научный поиск военных теоретиков и практиков, не только синтезировал предшествующий опыт, но и на долгие годы определял пути развития советского военного дела.
Наряду с интересными научными воззрениями военных теоретиков того времени особую значимость с позиций сегодняшнего дня приобретает также тот уровень демократичности, научной состязательности, плюрализма мнений, который был характерен для обстановки того времени, что, безусловно, способствовало взлету военностратегической мысли и являлось проявлением подлинного демократизма в развитии советской военной науки.
Во второй половине 30-х годов развитие советской военной теории, в частности теории стратегии, проходило в чрезвычайно тяжелой обстановке. С одной стороны, нарастающая угроза новой мировой войны, военные конфликты в разных частях света, с другой — тяжелые испытания, выпавшие на долю Красной Армии, под влиянием последствий культа личности Сталина.

Отношение к изучению теории стратегии во второй половине 30-х годов становилось все хуже и хуже. Так, в 1935 году в Военной академии имени М. В. Фрунзе в учебной программе военно-исторического факультета предусматривался 32часовой курс лекций по теории стратегии, однако за год существования факультета ни одна лекция так и не была прочитана. С учреждением в 1936 году Академии Генерального штаба курс стратегии так и не вошел в ее программу. Представители высшего командования, как вспоминает Г. С. Иссерсон, уклонялись от чтения лекций по стратегическим вопросам (кроме Тухачевского, который выступил один раз в начале 1937 г. по общим проблемам современной войны) 4. Вопросы стратегии все больше считались прерогативой высшего руководства в лице И. В. Сталина. Малейший намек на необходимость исследования вопросов теории стратегии наталкивался на глухую стену. Необоснованные репрессии, которым была подвергнута и без того немногочисленная группа военачальников и теоретиков, разрабатывающих теорию стратегии, приостановили развитие стратегической теории. Многие интересные концепции, положения, высказанные в 20-х т-начале 30-х годов, были объявлены чуждыми, вредительскими.
Последствия такого отношения к развитию теории стратегии, как известно, были роковыми для начала войны в 1941 году. «Известная растерянность, неумение охватить сложную обстановку в целом, принять целесообразное решение в крупном масштабе и подчинить ему весь ход событий были в значительной степени результатом стратегической неориентированности и неподготовленности мыслить крупными категориями стратегического значения... — вспоминает Г. Иссер-сон. — Быстрое изменение умонастроения военного командования, уже вступившего в смертельную схватку с напавшим врагом, не было обеспечено воспитанием гибкой мысли, не подчиненной никаким декларациям и свободной в принятии оперативных решений, какие оно считало нужными в создавшихся условиях. В этом именно заключались причины того, что командование высших соединений не извлекло в начале войны из нашей передовой военной теории ту пользу, которую она могла принести» 5.

По свидетельству Г. Иссерсона, спад дискуссий по вопросам теории военной стратегии в определенном смысле отрицательно сказался и на развитии новой области военного дела — оперативного искусства, приоритет в разработке которой оставался за советской военной теорией. Как пишет Г. Иссерсон, «наше оперативное искусство в известной степени замыкалось в своих собственных рамках, а стратегическая сфера войны оставалась, к сожалению, в основном вне исследования военной теории».

Можно с известной степенью уверенности говорить о том, что сущность разрыва между теориями оперативного искусства и стратегии состояла в том, что вторая диктовала оперативному искусству исходные посылки, требуя от него и совершенно определенных выводов; обратное же воздействие было минимальным. «Мы были связаны определенными положениями декларативного характера о наступательном ведении войны,*— свидетельствует Г. Иссерсон,— о том, что наша армия будет самой нападающей армией; о том, что мы перенесем военные действия на территорию противника и т. д., и т. п. Эти предложения преподносились сверху как непреложные руководящие директивы нашей военной политики и клались в основу всего военного мышления командного состава. В период культа личности Сталина они приобрели значение закона и не подлежали обсуждению в теории».

Так, абсолютно незамеченными остались разработки Академии Генерального штаба по теме «Армия в обороне». Осуществленная в 1938 году впервые «за всю историю Военной академии имени М. В. Фрунзе и Академии Генерального штаба», эта работа так и не получила соответствующего звучания. К сожалению, навязанное сверху мнение о превосходстве наступления над обороной оказалось непреодолимым препятствием для осмысления результатов работы академии. Диалектика соотношения обороны и наступления, признаваемая на словах, на практике учтена не была, хотя эта диалектика лежит на поверхности. «Можно придерживаться наступательной доктрины,— писал Г. Иссерсон,— и иметь хорошо разработанную теоретически оборону. И наоборот, можно фактически придерживаться оборонительной доктрины и пренебречь тщательной разработкой вопросов обороны в оперативном масштабе».
Ставка на маневренную войну нисколько не противоречила возможности ее ведения как в форме наступательной, так и оборонительной. При этом оборона могла принимать не только позиционный, но и маневренный характер. С. С. Каменев по этому поводу писал: «Маневренная война требует от войск умения маневрировать не только при успешном ходе операции, но и при неудачах». Глубина этой мысли оказалась недоступной для большинства его современников, за что пришлось поплатиться в 1941 году.

Сознательная недооценка объективных тенденций военного дела, насильственное насаждение стратегических взглядов, отстранение широких слоев военных теоретиков и практиков от разработки теории стратегии — все, что естественно укладывалось в укрепившуюся в конце 30-х годов систему командно-административного руководства военной наукой, не могло не отозваться самыми негативными последствиями при первой же встрече с боевой реальностью. «Ориентация военно-теоретической мысли, на которой наше командование воспитывалось годами, по инерции продолжала влиять на военное умозрение, хотя уже давно вступила в противоречие с реальными фактами стратегической действительности... — заключает Г. Иссерсон. — Поэтому обстановка, в которой в июне 1941 года началась Великая Отечественная война, оказалась неожиданной для всей субъективной стратегической и военно-теоретической ориентации нашего высшего командования, что породило определенную растерянность, неумение разобраться в событиях, подчинить их своей воле и овладеть инициативой».

Подводя итог сказанному, подчеркнем, что 20-е — середина 30-х годов явились расцветом в разработке советской теории военной стратегии. Объективные потребности выработки военной теории на новой методологической марксистско-ленинской основе, необходимость осмысления богатейшего боевого опыта первой мировой и гражданской войн, требования обеспечения обороноспособности первого в мире государства рабочих и крестьян — все это явилось толчком для пробуждения военной мысли, Катализатором творческой активности была и атмосфера дискус-сионности, критического подхода к любым, самым авторитетным мнениям. Достижения теории стратегии того времени — яркое отражение прогрессивного характера советской военной науки, ее богатейшего потенциала.

Все лучшее, что было разработано советской военной мыслью в те годы, было с честью использовано советской военной наукой как исходная база применительно к тем новым условиям, какие складывались в суровые годы Великой Отечественной войны. Несомненно, большая часть советских военачальников, ставшая во главе Вооруженных Сил в годы огненных испытаний, была воспитана в лучших традициях военно-теоретической школы 20-х — середины 30-х годов. Как показывает богатейший опыт операций и сражений, в годы войны ярко проявилась преемственность передовых стратегических воззрений того периода.
Сегодня, анализируя пройденный нашим обществом исторический путь, становится ясно, что многое из того, что было забыто или подвергалось умалчиванию, требует объективной оценки. В полной мере это относится и к вопросам развития советской теории стратегии 20-х — середины 30-х годов. Да и не только!

Военно-исторический журнал. — 1965 ~ № 3.
2 Зиновьев. Война и кризис социализма. — Петроград. 1920. — С. 150.
8 Военная мысль и революция. — 1923. — Кн. 2. — С. 78-89.
4 Военно-исторический журнал. — 1965. — № 3. — С. 50.
6 Т а м ж е. — С. 51.