Как СССР уничтожил свои компьютеры: Роковая ошибка 1969 года | Историческая правда

Как СССР уничтожил свои компьютеры: Роковая ошибка 1969 года | Историческая правда

В 1953 году, когда мир еще не остыл от большой войны, а в коммунальных квартирах сушили белье прямо в коридорах, советская БСМ-2 вдруг взяла и обогнала американскую IBM-704. Не намного, но обогнала. Это был такой момент триумфа, о котором знали человек триста на всю страну.

Остальные стояли в очереди за ситцем. Спустя 30 лет ситуация изменилась так радикально, что хоть вой. На весь огромный необъятный СССР приходилось где-то полторы тысячи компьютеров.

В США их было 50 тысяч. Счет, прямо скажем, разгромный. Как страна, которая первой запустила и заставила весь мир учить слово «спутник», умудрилась так бездарно слить компьютерную гонку? История советских ЭВМ – это вам не сухая справка из Википедии.

Это, по сути, производственный детектив с элементами абсурда. Тут и гениальные инженеры, которые паяли схемы чуть ли не утюгами, и тупоголовая бюрократия, и шпионские страсти, которые на поверку оказывались фарсом, и, конечно, то самое решение скопировать американцев, которое сработало как бомба замедленного действия. Или как грабли, на которые наступали с разбегу.

Давайте вернемся назад. Конец сороковых. Страна в руинах, жрать нечего, народ ходит в перелицованных пальто, и тут, посреди этого, решают строить радиоэлектронную промышленность.

Звучит как бред сумасшедшего, да? Денег нет, станков нет, специалисты – кто на фронте погиб, кто в шарашках сидит. А они решили – будем строить цифровое будущее. И ведь построили.

Сергей Алексеевич Лебедев, главный конструктор БЭСМ, был человеком, говорят, тяжелым, но упертым. Он еще до войны занимался линиями электропередач, знал, как электричество течет, как оно живет. Первые машины – БЭСМ, «Стрела» – собирали буквально из того, что было.

А было немного. Никакой романтики киберпанка там не было и в помине. Представьте огромный зал, метров двести квадратных.

Вдоль стен стоят шкафы, похожие на гардеробы, только железные и гудят. Внутри – тысячи вакуумных ламп. Тех самых, что в старых радиоприемниках.

Только их там тьма, греются они, как проклятые. В зале жара, духота. Пахнет озоном, пылью и горячей канифолью.

Кондиционеров нет. Открывали окна, но тогда летела пыль с улицы и машины глючили. БЭСМ-2 выдавала двадцать тысяч операций в секунду.

Американская IBM – двенадцать тысяч. Это был прорыв. Наши инженеры тогда смотрели на западных коллег не снизу вверх, а, знаете, с легким прищером.

Мол, ну что, съели? А потом начались будни. В чем была главная проблема этих первых монстров? В надежности. Лампы перегорали.

У них есть ресурс, и он конечен. Когда ламп в машине пять тысяч, статистика работает против тебя. Машина работает час, два, потом бац – сбой.

Где сбой? В каком шкафу? Инженеры бегали вдоль рядов с тележками, полными запасных ламп, как медсестры в полевом госпитале. Иваныч, третий шкаф, ячейка восемнадцать. Опять накал пропал, кричит кто-то.

И Иваныч, матерясь сквозь зубы, лезет в горячее нутро машины, обжигая пальцы. Но это ладно, это физика. Хуже было другое.

У нас не было нормальной базы для полупроводников. Когда весь мир начал переходить на транзисторы – маленькие, холодные, надежные – мы застряли. Заводы, которые должны были их делать, были оснащены оборудованием, вывезенным из Германии в сорок пятом, а то и еще более древним.

Хочешь сделать хороший транзистор – нужна чистая комната. Нужна химия особой чистоты. Нужна точность домикрона.

А у нас на соседнем конвейере штампуют кастрюли, и вибрация идет по полу такая, что микроскоп трясется. Утрирую, конечно, но не сильно. И вот мы подходим к семидесятым годам, и тут начинается настоящий цирк.

Знаете, сколько в СССР было разных моделей компьютеров? Около пятидесяти. Пятьдесят несовместимых между собой систем. Каждое конструкторское бюро, каждый институт хотел сделать свою машину.

Минск, Урал, Сетунь. Кстати, уникальная машина на троичной логике, абсолютно гениальная вещь, которую просто забыли. Найри, Мир.

У каждого главного конструктора – своя амбиция. Своя школа, свое видение. И они между собой не дружили.

Вообще. Представьте, вы написали программу для Минск-32, потратили полгода. Приходите в соседний НИИ, а там стоит БЭСМ-6.

Вы суете свою перфокарту, а машина на вас смотрит, как на идиота. Другая кодировка. Другие команды.

Другая архитектура. Все надо переписывать с нуля. Это как если бы сейчас в одном офисе у бухгалтера стоял Windows, у дизайнера – macOS, у дилектора какая-нибудь прости господи, TempleOS, а у секретаря – вообще печатная машинка, подключенная к телеграфу.

И никто ничьи файлы открыть не может. Программисты выли. «Слушай», – говорил один другому в курилке, затягиваясь прямой, – «я тут алгоритм придумал для сортировки массивов.

Дай списать». «Не дам. У тебя машина другая, не пойдет.

Тебе надо регистры по-другому адресовать». Черт. Программное обеспечение тогда было не просто кодом, это было рукоделием.

Половину программ писали в машинных кодах – единички и нолики. Или ассемблер. Это как строить дом, укладывая каждый кирпич пинцетом.

Ошибка в одной цифре – и все, машина виснет, лампочки мигают хаотично, начальник орет. А в Америке тем временем ребята из IBM сделали финтушаны. Они придумали System Slash 360.

Идея была простая как гамбургер – давайте сделаем серию компьютеров от маленьких до огромных, но с одинаковой архитектурой. Программа, написанная для дешевой модели, будет работать и на дорогой. Это был стандарт.

Стандартизация победила гениальность единочек. А у нас? У нас продолжался феодальная раздробленность. Пятнадцать лет, полторы тысячи машин, двадцать пять архитектур.

КПД всей этой деятельности стремился к нулю. Код не переносился, опыт не накапливался. Каждый раз изобретали велосипед.

Причем то с квадратными колесами, то вообще без седла. Один ветеран-программист вспоминал, сидя на даче и помешивая чай с вареньем. Мы чувствовали себя археологами.

Приходишь на новую работу, а там стоит какой-то Днепр. И никто не знает, как он работает. Документация утеряна, половина блоков не фурычит.

Ты его сначала чинишь, потом учишься на нем считать, а потом его списывают. Книг и учебников не было, знания передавали устно, как древние былины. А вот если на раздане нажать эту кнопку и держать три секунды, он регистра сбрасывает.

Да ладно, а в инструкции не написано? В инструкции много чего не написано. И вот в конце шестидесятых, наверху, в высоких кабинетах с ковровыми дорожками и портретами вождей, произошло совещание. Решалась судьба советской электроники.

Было два пути. Первый. Выбрать одну из своих архитектур, скорее всего, БЭСМ, она была реально крутой.

Допилить ее, стандартизировать и заставить все заводы делать только ее. Это путь трудный, нужно ломать хребты директорам заводов, переучивать людей. Второй путь.

Посмотреть на запад. Увидеть, что IBM System Slash 360 захватил рынок и сказать, а давайте просто скопируем. Логика была железная.

Зачем тратить миллиарды на разработку, если американцы уже все придумали. У них и софт есть готовый. Миллионы строк кода.

Если мы сделаем такую же машину, мы сможем просто украсть их софт и запустить у себя. Экономия. И они выбрали копирование.

Проект назвали ECFM. Единая система FM. Это было начало конца.

В чем подвох? А в том, что американцы нам чертежи не присылали. Схемы были засекречены. Документация – коммерческая тайна.

Чтобы скопировать компьютер, его надо сначала достать. Покупали через подставные фирмы. В Индии, в Африке, везли окольными путями.

Привозили в закрытые НИИ, разбирали до винтика. Представьте картину. Сидят серьезные советские инженеры, кандидаты наук.

И под лупой разглядывают американскую плату. Петрович, это что за дорожка? Куда она ведет? Хрен его знает. Она в средний слой уходит.

Надо плату травить кислотой, смотреть послойно. Снимали слои, фотографировали, чертили свои схемы. Это называлось «обратная разработка», а по-русски «сдираловка».

Но тут вылезла проблема, о которой не подумали партийные боссы. Метрическая система. В США все в дюймах.

Расстояние между ножками микросхем 2,54 мм. 1,1 дюйма. А у нас метра.

Стандартный шаг 2,5 мм. Казалось бы, 0,4 мм разница. Ерунда, толщина волоса.

А вот и нет. На длине в 10 контактов разница набегает в полмиллиметра. Микросхема просто не лезет в дырки на плате.

Ножки гнутся, ломаются. Да что бых этих империалистов. Ругались монтажницы на заводах.

Пришлось переделывать все. Всю компонентную базу. Все разъемы.

Все станки перенастраивать под этот проклятый дюймовый стандарт. Или пытаться адаптировать схемы под метрику. Это был ад.

А качество? Советские копии микросхем были, ну, скажем так, капризными. Американская схема работала годами. Наш аналог мог перегреться, мог выдать ошибку, если в соседней комнате включили пылесос.

Систему копировали с задержкой. Пока мы разбирали IBM 360, американцы выпустили 370. Мы только наладили выпуск аналогов 360, а у них уже следующее поколение.

Мы превратились в догоняющих. Вечно вторых. Мы добровольно встали на лыжню позади лидера и пытались бежать в его темпе, но на деревянных лыжах.

Но самый смак был с операционной системой. IBM писала свою OS 360 20 лет. Тысячи программистов.

Это была самая сложная программа в мире на тот момент. Нашим дали задание – сдерите. И они содрали.

Дезассимилировали код, перевели команды, адаптировали. Получилась операционная система ES. Она работала, но как? Она была тяжелой, неповоротливой.

Она жрала ресурсы, которых у наших машин и так было мало. Инженер старой закалки рассказывал – запускаешь эту махину, и она грузится 20 минут. Диски трещат, лампочки мигают, такое ощущение, что она сейчас взлетит.

А потом выдает – ошибка чтения, и хоть ты плачь. Кстати про диски. Накопители на магнитных лентах и дисках – это была отдельная песня.

Советские дисководы весили килограмм по 50. Грохотали при работе так, что стол трясся. А ленты? Советская магнитная лента имела скверное свойство – она осыпалась.

Магнитный слой просто отваливался кусочками. И бесценные данные превращались в мусор. Программисты дублировали все по три раза на разных катушках.

-

Попробуйте РЖДТьюб - видеохостинг для железнодорожников!

Теперь о заводах. Вот тут собака зарыта глубоко. Большинство заводов, которые делали эту технику, изначально строились не для компьютеров.

Они делали радиоприемники, рации для танков, еще какую-то электромеханику. И менталитет там был соответственный. План повалу.

Сделать тысячи штук. Работают они или нет – второй вопрос. Главное – отчитаться перед министерством.

У нас план горит – отгружай как есть, пускай и на местах настраивают. И отгружали. Приходила машина в институт, приезжали наладчики.

И полгода ее оживляли. Перепаивали блоки, меняли платы, настраивали тайминги. Полгода компьютер стоял как мебель, пока его учили работать.

В США в это время в гаражах уже сидели Стив Джобс и Стив Возняк. Там была среда. Студенты могли получить доступ к машине в университете.

Школьники читали журналы, радиолюбители паяли свои схемы. У нас компьютер был священной коровой. К нему пускали только избранных, в белых халатах, по пропускам.

Стой, куда идешь? Я в машзал, мне распечатку забрать. Пропуск покажи, печать не та. Иди к начальнику первого отдела.

Какая тут может быть инновация? Какие Джобсы в гаражах? В гараже советский человек чинил Жигули и хранил картошку. Паять там компьютер было, во-первых, не из чего, а во-вторых, подозрительно. Каги Бенни дремала.

Отчего это он там паяет? Может передатчик, чтобы с Америкой связываться? Бытовые компьютеры появились только в 80-х. Агат, Микроша, БК-0010. Ох, эти легендарные машины.

Агат был плохой копией Эппл-2. Он был здоровый, оранжевый почему-то, и стоил как автомобиль. Клавиатура у БК-0010 — это пыточный инструмент.

Мембранная. Кнопок нет, есть пупырышки под пластиком. Нажимаешь и не понимаешь, нажалось или нет.

Пальцы болели через полчаса. А программу грузили с кассетного магнитофона. Обычного, электроника или Весна.

Подключаешь проводом, нажимаешь play. И слушаешь этот звук. Пииииииииииикккшшшшшшшшш.

Пять минут слушаешь. Если повезёт, игра загрузится. Если кто-то в коридоре включил свет, скачок напряжения, сбой.

Грузи заново. Питерс, исследователь одинзападный, выдвинул интересную теорию, он говорил, проблема СССР была не в том, что система была жесткой, проблема в том, что там был бардак, хаос. Министерство радиопромышленности воевало с Министерством электронной промышленности, Госплан резал бюджеты, военные тянули одеяло на себя.

Сегодня мы копируем IBM, завтра DSCP DP-11, послезавтра кто-то наверху прочитал статью про японцев и решил, что нам нужны роботы. Инженеры просто не успевали за колебаниями линии партии. А еще секретность.

Военные разработки были реально крутыми. Бортовые компьютеры для ракет, системы ПВО. Там были гениальные решения.

Но они были за семью печатями. В США технологии из военки перетекали в гражданский сектор. Интернет, ARPANET, придумали военные, а отдали ученым.

У нас стена, бетонная. То, что придумали в почтовом ящике, там и умирало. Гражданские инженеры изобретали то, что военные уже 10 лет как использовали, но молчали.

И вот 80-е и кончаются. Железный занавес трещит, из щелей дует сквозняк перестройки. И выясняется страшное.

Мы отстали навсегда. Запад уже сидит на персоналках. Там IBM PC, там Macintosh, там мышка, там графический интерфейс.

А у нас SAVM, занимающая полкомнаты и черно-зеленый дисплей с текстом. Кооперативы начали завозить первые импортные компьютеры. И наши монстры сразу стали никому не нужны.

Их просто выбрасывали. Разбирали на драгметаллы. В советских ЭВМ было много золота и палладия в контактах, чтобы хоть как-то повысить надежность.

В 90-е годы золотари выпотрошили все наследие советской кибернетики. Паллады варили в кислоте, добывали золото, а корпуса сдавали в чермет. Что можно было сделать иначе? Этот вопрос сейчас задавать легко, сидя в удобном кресле.

Наверное, не надо было копировать. Надо было гнуть свою линию. БСМ-6 была великолепна.

Если бы вложили в ее развитие создание микросхем для нее, кто знает, может у нас был бы свой Intel. Надо было пустить людей к компьютерам, дать свободу, снять секретность. Но история не знает сослагательного наклонения.

Система, которая родила великую науку, сама же ее и задушила. Бюрократическими объятиями. Нельзя создать инновационную экономику приказом по министерству.

Приказывают к 15-му числу изобрести конкурента IBM. Так не работает. Инновации рождаются там, где можно ошибаться, где можно пробовать, где есть конкуренция идей, а не конкуренция за бюджет.

Что осталось? Воспоминания старых программистов и музеи, где стоят эти железные шкафы. Смотришь на них и думаешь, сколько труда вложено, сколько бессонных ночей, сколько таланта. И все зря.

Нет, не зря, конечно. Люди учились, люди работали, школа осталась. Российские программисты до сих пор ценятся в мире.

Мозги-то никуда не делись. Но вот битву за железо мы проиграли вчистую. В конце концов, это история о том, что техника – это не только транзисторы и провода.

Это зеркало общества. Какое общество, такие и компьютеры. Закрытое, неповоротливое и иерархичное – получите ЕСОВМ.

Открытое, хаотичное, конкурентное – получите Кремниевую долину. Грустно? Немного, но зато поучительно. Сейчас, когда смотришь на свой смартфон, в котором вычислительной мощности больше, чем во всем СССР образца 1980 года, понимаешь, прогресс неумолим.

Он не ждет тех, кто долго запрягает. И уж тем более тех, кто решает ехать на чужой телеге, да еще и без колес. А тот инженер, Иваныч, наверное до сих пор снится себе молодым, в том душном зале, меняющем лампу в ячейке 18.

И верит, что мы еще догоним. Обязательно догоним. Просто надо немного подождать, пока лампа прогреется.