Admin

Штурм Измаила (1790): Как Суворов уничтожил 35 000 янычар в неприступной крепости

Утренний свет 22 декабря 1790 года поднимался над Измаилом медленно, будто не решаясь осветить то, что осталось от города. Тысячи тел лежали вдоль крепостных валов и внутри стен, в позах, в которых застигла их смерть, скрюченные, распростёртые, вдавленные в промёрзшую землю, побуревшую от крови. Русские гренадёры в тёмно-зелёных мундирах, закопчённые пороховым дымом, брели через руины, не разговаривая.

Их лица выражали не торжество, а оцепенение людей, переживших нечто запредельное. Там, где часом ранее гремели янычарские барабаны и ревели пушки, теперь стояла та особая тишина, которая бывает только после массовой гибели людей, густая, почти осязаемая, прерываемая лишь стонами раненых и гулом огня в разрушенных кварталах. Ещё несколько часов назад это место было одной из самых грозных крепостей Европы.

Тройные земляные валы высотой до 10 метров, ров глубиной 11 метров с ледяной водой, 240 орудий на стенах и гарнизон в 35 тысяч человек. Несколько часов назад здесь клубился густой предрассветный туман над Дунаем, и тысячи людей с двух сторон готовились к тому, что большинство из них чувствовало инстинктивно к собственной смерти. Как пала эта крепость, которую сам её комендант называл такой, что только Бог мог бы её взять? Кто вёл эти колонны сквозь ров, под кортечью, на стены, откуда лилось расплавленное железо? Что заставило солдат лезть по лестницам, когда первые ряды уже падали замертво? И почему именно этот декабрьский рассвет стал переломным не только для одной крепости, но и для всей войны? Эта история началась задолго до того, как первая русская нога коснулась Измаильской земли.

Измаил стоял на левом берегу Дуная как вызов русским амбициям, турецкому поражению, самой логике войны. Крепость занимала высокая плата, с трёх сторон окружённая крутыми склонами, а с четвёртой – широким Дунаем. Это не просто военный объект, это был символ, ключ к Нижнему Дунаю, и обе империи понимали это одинаково хорошо.

Русско-турецкая война 1787-1792 годов была уже третьей за этот век войной между Россией и Османской империей, и каждая из них шла за одно и то же – за выход к Чёрному морю, за контроль над причерноморскими степями, за господство на Балканах. Екатерина Великая мечтала о греческом проекте – возрождении православной греческой империи с внуком Константином на троне. И Измаил был нужен как плацдарм для броска на Константинополь.

Османы, в свою очередь, понимали – потеря Измаила означала потерю всего Нижнего Дуная. Крепость Измаил. К 1790 году была перестроена с помощью французских и немецких военных инженеров.

Старые турецкие стены заменили земляными бастионами по системе Вабана. Это делало её устойчивой к артиллерийскому огню лучше, чем любая каменная крепость. Земля поглощала удары ядер, не разлетаясь каменными осколками.

Периметр обороны составлял около 8 километров, и на всём его протяжении не было ни одного слабого места. Гарнизон Измаила к декабрю 1790 года составлял около 35 тысяч человек. Среди них янычары, которые считались лучшей пехотой Востока и не знали страха смерти, татарская кавалерия Каплан-Гирея, добровольцы со всей Анатолии и Балкан.

Комендантом крепости был Айдос Мехмед-Паша, опытный военачальник, проведший жизнь в сражениях. Именно он, осматривая укрепление незадолго до осады, произнёс те слова, которые потом разошлись по всей Европе. Эту крепость мог бы взять только Бог.

До декабря 1790 года русские войска дважды подступали к Измаилу и оба раза отходили ни с чем. Генерал-аншеф Потёмкин, светлейший князь, фаворит Екатерины и главнокомандующий Южной армии, был в ярости. Репутация русской армии страдала, союзники смотрели с насмешкой.

Под Измаилом стояли три отдельных корпуса, между командирами которых не было согласия. Дерибас с флотилией занял острова в дельте Дуная, но штурмовать крепость Суши никто не решался. Потёмкин примел решение, которое многим казалось отчаянным.

Он послал за Александром Васильевичем Суворовым. На тот момент Суворову было 60 лет, невысокий, жилистый, почти тщедушный на вид человек, который никогда за всю свою жизнь не проиграл ни одного сражения. Его методы шокировали современников.

Он тренировал солдат тому, чему другие генералы не учили вовсе – наступлению, штыковому бою, ночным маршем, мгновенным атакам без долгой подготовки. Его принципы умещались в три слова – глазомер, быстрота, натиск. Суворов получил командование 2 декабря 1790 года и немедленно поехал к крепости, осматривать то, что ему предстояло брать.

Он провел в объезде несколько часов, изучая каждый бастион, каждый угол рва, каждый подход к стенам. Солдаты у костров наблюдали за этим странным маленьким генералом, который скакал вокруг крепости в простой шинели без украшений, без свиты, почти без охраны и что-то бормотал себе под нос, запоминая. Вернувшись в лагерь, он велел немедленно начать строительство.

За несколько дней в тылу русских позиций вырос точный макет измаильских укреплений в натуральную величину. Валы, ров, частично стены. Суворов гнал войска на учебный штурм этого макета снова и снова, ночью и днем, в мороз и снег.

Солдаты роптали, многие были опытными ветеранами, и их раздражало, что их заставляют лазить по учебным лестницам, как новобранцев. Но Суворов был непреклонен, он знал, что делает. Суворов послал в крепость парламентеров с ультиматумом.

Он дал коменданту 24 часа на размышления и написал письмо, ставшее знаменитым. Сераскиру, старшинам и всему обществу. Я с войсками сюда прибыл.

24 часа на размышления. Воля. Первый мой выстрел – уже неволя.

Штурм. Смерть. Айдос Мехмед-Паша собрал военный совет.

Командиры в один голос высказались против сдачи. Крепость была полна припасов и воды, гарнизон был боеспособен. Ответ туркам пришел не сразу, и Суворов воспринял молчание так, как и должен был воспринять – как отказ.

Дата штурма была назначена на 22 декабря 1790 года, за три дня до Рождества по православному календарю. В ночь на 22-е русские войска начали движение к своим позициям. 31 тысяча человек в девяти колоннах медленно смыкали кольцо вокруг крепости в темноте и в тишине.

Мороз был умеренным, несколько градусов ниже нуля, земля промерзла, но снега было мало. Солдаты шли молча, каждый понимая – то, что происходит сейчас, завтра станет историей, если они доживут. Командиры колонн знали свои задачи до мельчайших деталей.

Суворов проработал каждый маршрут атаки отдельно. Шесть колонн шли с Суши, три – с Дуная под командованием Дрибоса. Генерал Ласси вёл левофланговые колонны.

Генерал Кутузов, будущий победитель Наполеона, тогда 45-летний, с уже потерянным глазом, командовал шестой колонной, которой предстояло атаковать Килийские ворота. Каждый из этих людей знал, что он, возможно, идёт на смерть. Каждый шёл.

В пять часов утра 22 декабря 1790 года над позициями русских войск взлетели три ракеты. Это был сигнал. В ту же секунду русская артиллерия около 500 орудий, расставленных за несколько дней по всему периметру, открыла огонь одновременно.

Грохот был такой, что его слышали за 20 километров. Ядра и бомбы обрушились на валы, на башни, на позиции турецких орудий. Зарево от выстрелов осветило предрассветное небо так, что на несколько секунд стала видна каждая фигура в поле.

Турецкая артиллерия ответила почти сразу. 240 орудий крепости открыли огонь по тёмным полям, где двигались русские колонны. Первые ядра упали с перелётом.

В темноте трудно было определить точные дистанции. Но уже через несколько минут турецкие канонеры пристрелялись, и ядра начали находить цель. Первые крики раненых разнеслись над полем.

Колонны не остановились. Они продолжали идти вперёд, сжав зубы. К первой крепости подошла колонна генерал-майора Львова.

Она атаковала бросские ворота на западном фасе. Солдаты несли длинные штурмовые лестницы и вязанки хвороста — фашины — для засыпки рва. Ров оказался глубже, чем ожидалось.

Первые ряды бросились к его краю, начали швырять фашины, но Ров поглощал их быстро. Он был не только глубок, но и широк, и плотно набит водой и грязью под тонкой ледяной коркой. Несколько человек провалились под лёд и исчезли в чёрной воде.

Под стенами начался ад. Ямычары стреляли практически в упор с гребня Вала. Расстояние от верхней точки рва до вершины гребня составляло около 20 метров.

И в темноте каждая вспышка выстрела ненадолго освещала и тех, кто стрелял, и тех, в кого стреляли. Русские солдаты спускались в Ров, пробирались по фашинам, лезли на противоположный откос — скользкий, обледенелый, почти вертикальный. Добравшиеся до подножия Вала обнаруживали, что лестницы недостаточно длинны.

Откосы Вала снизу казались выше, чем выглядели с расстояния. На правом фланге колонна Безбородка столкнулась с тем же самым. Штурмовые лестницы упирались в землю у середины откоса.

Верхний край Вала оставался недостижим. Солдаты начали связывать лестницы попарно, работая под огнем. Каждая секунда, потраченная на это, стоила жизни.

Янычары с верхнего края Вала метали ручные гранаты, и разрывы гранат у подножия Вала методично выкашивали тех, кто возился с лестницами. Офицеры кричали, показывая вперед. Знаменосцы тащили полковые знамена.

Их надо было нести на Вал. На левом берегу Дуная Дарибас в это же время вел речную атаку. Его флотилия, грибные суда с десантными командами, шла к берегу под стрельбой турецких орудий с прибрежных укреплений.

Снаряды падали в воду рядом с судами, поднимая столбы ледяной воды. Десантники лежали на дне лодок, укрываясь от огня. Некоторые суда были подбиты и тонули.

Люди прыгали в декабрьскую воду Дуная. Выжить в такой воде можно было лишь несколько минут. Дарибас высадился первым, лично возглавив десант на берег.

Это был испанец по происхождению, перешедший на русскую службу. Прагматичный, хладнокровный, умевший читать момент боя с точностью механических часов. Его десантники схватились с турецким гарнизоном прибрежной батареи в рукопашной схватке.

Штык против ятагана, кулак против кулака. Бой длился около 15 минут. Батарея была взята.

Кутузов 6-й колонны атаковал Килийские ворота. Его солдаты добрались до вала и начали подъем, когда обнаружилось, что прикрывающий их огонь артиллерии прекратился. Слишком близко — риск задит своих.

Теперь они лезли в полной тишине, если не считать вопли атакующих и стрельбы защитников. Кутузов находился у подножия вала вместе со своими людьми. Первые волны, добравшиеся до гребня, погибали сразу.

Янычары встречали их пиками и саблями. Потери в первые 40 минут были страшными. Некоторые колонны потеряли до третьего состава, еще не поднявшись на валы.

Лестницы ломались под тяжестью людей. Офицеры гибли первыми, они шли впереди по традиции. Под несколькими колоннами земля у подножия вала уже была усеяна телами.

И следующие волны шли по мертвым. Это был один из тех моментов, когда исход штурма еще мог качнуться в любую сторону. Но Суворов разработал атаку с запасом по времени и по людям.

Пока первые волны истекали кровью у подножия валов, резервы уже двигались вперед. Ни один штурм, ни одна точка. Девять колонн давили одновременно по всему восьмикилометровому периметру.

Турецкий гарнизон должен был защищать все сразу. И хотя людей у них было достаточно, янычары начали понимать главное. Давление с каждой минутой усиливается, а не ослабевает.

Перелом произошел примерно в 6 часов утра, через час после начала штурма. Рассвет едва тронул горизонт, когда первые русские солдаты появились на гребне западного вала. Это был 6-й фоногорийский гренадерский полк, один из элитных.

Они потеряли на склоне вала больше половины людей, но добрались до верха. Янычары бросились на них, и началась рукопашная схватка прямо на гребне над одиннадцатиметровым обрывом рва с одной стороны и восьмиметровым откосом внутри крепости с другой. Гренадеры дрались штыком и прикладом, янычары — етаганами и пиками.

На гребне шириной в несколько метров не было места для маневра — только вперед или в пропасть. Те, кто падал, летели с высоты восьми метров на каменные и земляной настил внутреннего двора. Но гренадеры держались.

Они знали, если их выбьют сейчас, следующей волне придётся начинать всё сначала. Пока 6-й полк дрался за гребень, снизу поднимались следующие, один за другим. Количество людей на гребне вала медленно сдвигалось в пользу русских.

Турки бросали в боерезервы, с обратной стороны вала появились свежие янычары с обнажёнными саблями. Но русские уже устанавливали перетащенные наверх пушки, лёгкие полевые орудия, которые несли на руках. Первый выстрел кортечью в упор по массе янычар у подножия обратного склона вала был страшен.

Одновременно «Дарибас», захватив прибрежные батареи, начал вводить десантников в пробитый проход у дунайских ворот. Отряд в несколько сотен человек ударил по защитникам изнутри. Турки, обронявшие этот участок стены, оказались между двух огней, снаружи давили колонны, изнутри — десант.

Это была классическая клещи, и она сработала. Дунайский участок стены начал рушиться через четверть часа после появления «Дарибаса» внутри. Кутузов у килийских ворот находился в крайне тяжёлом положении.

=

Попробуйте РЖДТьюб - видеохостинг для железнодорожников!

Его колонна к этому моменту потеряла убитыми и ранеными около трети состава, а ворота не были взяты. Он отправил Суворову донесение, что положение критическое. Суворов прочитал записку и, по свидетельствам очевидцев, усмехнулся.

Он ответил, что Кутузову уже рапортует о взятии крепостных ворот. «Это была не насмешка. Это был способ сказать — не отступать, только вперёд.

Мы уже победили. Просто вы ещё не знаете об этом». Кутузов поднял свою колонну в новую атаку.

На этот раз лично возглавил подъём. С него слетел головной убор, мундир разорван, рядом падали люди. Но колонна добралась до гребня и удержалась.

Килийские ворота были взломаны изнутри, оставшимися в живых солдатами, добравшимися до запоров через бойницы. Ворота распахнулись. Русская кавалерия, ждавшая снаружи, хлынула внутрь.

Внутри крепости начался другой бой — уличный. Измаил был не просто крепостью. Это был большой город с мечетями, рынками, складами, жилыми кварталами.

Улицы были узкими и кривыми. Янычары отступали из квартала в квартал, баррикадируясь в каменных домах, стреляя из окон из крыш. Каждый дом превращался в маленькую крепость.

Русская пехота выбивала двери, дралась в комнатах, поднималась на крыши. Именно в уличных боях погибло больше всего людей с обеих сторон. Здесь не было дистанции выстрела.

Здесь не было маневра. Только удар, парирование, следующий удар. Янычары дрались с фанатичной яростью.

Некоторые из них поджигали дома вместе с собой, лишь бы не сдаться. В пороховых складах вспыхнули пожары. Взрывы встряхивали целые кварталы, и обломки летели через улицы, как снаряды.

Татарская конница Каплан-Гирея, несколько тысяч всадников, попыталась контратаковать в центре города. Всадники на небольших степных конях ударили по русским колоннам, входившим через западные ворота. Несколько минут русская пехота держалась каре, традиционное построение квадратом против кавалерии, ощетинившиеся штыками.

Кортечь из уже втащенных в город орудий остановила конницу. Каплан-Гирей был убит в этой атаке. Суворов в это время находился не в тылу.

Он вошел в крепость сразу после того, как первые ворота были открыты. Он ехал верхом по улицам, где еще шел бой. Его присутствие видели в разных частях крепости одновременно, что было невозможно физически, но свидетельствовало о том, какое впечатление он производил.

Солдаты, видевшие маленького генерала в простой шинели посреди уличного боя, дрались с удесятеренной силой. Три часа уличных боев. Пять часов.

Сопротивление постепенно слабело, но не прекращалось. Янычары не сдавались. Они умирали там, где стояли.

Мечеть у центральной площади сопротивлялась еще долго после того, как остальной город был взят. Несколько сотен янычар заперлись там и отстреливались из каждого окна. Русские подтащили пушку прямо к воротам мечети и открыли огонь в упор.

Ворота разлетелись. Финальная схватка в мечети была особенно жестокой. К полудню 22 декабря 1790 года крепость была взята.

Последние очаги сопротивления догорали в разрозненных домах и переулках. Айдос Мехмет Паша, раненый, был найден в подвале одного из зданий в западной части города. Он сдался лично Суворову, молча протянув саблю рукоятью вперед.

35-тысячный гарнизон перестал существовать как военная сила. Убитых было около 26 тысяч. В плен взяли около 9 тысяч человек, большинство из которых были ранены.

Русские потери тоже были огромными. Около 10 тысяч убитых и раненых из 31 тысячи. Каждый третий.

Среди погибших были опытнейшие офицеры, ветераны многих компаний. Шесть батальонных командиров погибли в первый час штурма. Знамена нескольких полков были пробиты пулями насквозь, но ни одно не было брошено.

Суворов объезжал крепость после сражения. Он видел то, что видел любой выживший. Море мертвых тел, дымящиеся руины, сгоревшие кварталы, раненых, которые лежали вдоль улиц и звали на помощь.

Он был немногословен. По свидетельству одного из адъютантов, Суворов остановился посреди разрушенной улицы, долго смотрел вокруг и тихо произнес, что второй такой штурм убил бы его самого. Это была единственная личная реакция, которую он себе позволил.

Раненых собирали с улиц и сволов до поздней ночи. Многие из тех, кого нашли живыми у основания рва, не выживут. Переломы, потери крови, мороз ночи – следующий за штурмом.

Ров, который за 12 часов до этого был главным препятствием для атакующих, теперь стал братской могилой. Сотни тел турецких и русских солдат лежали в нем вперемешку, и вода в нем была красной. Утром 23 декабря над измаильскими стенами взошло солнце.

Первый раз за многие дни безоблачное, зимнее, слепящее по степному. Оно осветило то, что осталось от неприступной крепости. Разрушенные бастионы, проломленные ворота, сгоревшие кварталы и всюду русский военный флаг.

Солдаты стояли молча у костров, ели горячую похлебку, перевязывали руки и ноги. Никто не праздновал, некоторые плакали. Гонец с донесением о взятии Измаила скакал к Потемкину трое суток.

Светлейший князь, получив известие, заплакал, что было, по словам очевидцев, для него совершенно не характерно. Он немедленно написал Екатерине. Императрица приказала отслужить молебны во всех церквях империи.

В Петербурге ударили пушки Петропавловской крепости. Европа, Вена, Берлин, Лондон, Париж получила известие с изумлением. Крепость, которую считали не берущейся, пала за одиннадцать часов.

Суворов получил за Измаил звание подполковника Преображанского полка. В то время это была высшая символическая честь в русской армии, поскольку полковником этого полка числилась сама императрица. Наград высших не существовало.

Но сам Суворов в письмах называл Измаил не победой, а жертвой. Жертвой тех тысяч людей, которые погибли на склонах его валов. Он помнил каждую из своих побед и каждую из своих потерь.

Утренний свет 22 декабря остался в памяти выживших надолго. Тот странный серовато-розовый рассвет, который поднимался над руинами, над тысячами мертвых, над победой, купленной такой ценой. Измаил был взят.

Это было невозможно. И это произошло. Теперь дорога к устью Дуная была открыта, и Османская империя это знала.

Измаил вошел в историю не как красивая победа, а как предел того, на что способны люди, с обеих сторон. 35 тысяч защитников против 31 тысячи атакующих. 11 часов боя.

Потери, сопоставимые с самыми кровавыми сражениями наполеоновских войн, которые еще только предстояли. Это место у Дуная в декабре 1790 года показало всей Европе, есть командиры, которые умеют делать невозможное возможным, и есть солдаты, которые за ними идут.