Admin

Что люди делали 10 000 лет назад и почему мы до сих пор расплачиваемся

Представь, ты просыпаешься 12 тысяч лет назад, это примерно десятитысячный год до нашей эры. Вокруг тебя мир, в котором нет ничего из того, что ты считаешь нормальным. Ни домов, ни дорог, ни полей.

Твоя жизнь полностью зависит от удачи на охоте. Ты не знаешь, будешь ли сыт завтра. Твоя средняя продолжительность жизни 35 лет.

В твоей группе 30 человек. Это весь твой мир. А теперь перенесись на две тысячи лет вперед.

Это примерно восьмитысячный год до нашей эры. Всего 80 поколений спустя, и мир изменился до неузнаваемости. Люди живут в постоянных домах, они сажают растения и ждут урожая.

Они держат животных в загонах. У них есть запасы еды на месяцы вперед. И их уже не 30, их сотни, а скоро будут тысячи.

Что произошло за эти две тысячи лет? Произошло самое важное событие в истории нашего вида. Важнее, чем изобретение письменности. Важнее, чем промышленная революция.

Важнее, чем полет в . Люди научились выращивать еду. Это звучит просто.

Бросил зерно в землю, выросло растение. Но за этой простотой скрывается переворот, который изменил абсолютно все. Наше тело, наши гены, наши болезни, наши социальные структуры, саму суть того, что значит быть человеком.

До этого момента, а это примерно 300 тысяч лет существования нашего вида, люди жили охотой и собирательством. 300 тысяч лет. Это 99,7% всей нашей истории.

Земледелие – это крошечный финальный фрагмент. И именно он определил все, что мы видим вокруг. Города, государства, армии, налоги, социальное неравенство, эпидемии, письменность, наука – все это последствия одного решения – перестать искать еду и начать ее производить.

Но вот в чем парадокс. Когда ученые начали внимательно изучать этот переход, они обнаружили нечто неожиданное. Первые земледельцы жили хуже, чем охотники-собиратели.

Они были ниже ростом, они чаще болели, их зубы были в ужасном состоянии. Их кости несли следы тяжелого физического труда, которого не знали их предки. Они работали больше и получали менее разнообразную пищу.

Зачем? Зачем люди добровольно ухудшили свою жизнь? Почему они выбрали этот путь? И был ли это вообще выбор? Ответ на эти вопросы – одна из самых захватывающих загадок науки. И чтобы ее разгадать, нам нужно начать с самого начала – с мира, который существовал до земледелия – с мира охотников-собирателей. Мы привыкли думать об охотниках-собирателях как о несчастных дикарях, которые каждый день боролись за выживание.

Голодные, замерзшие, постоянно убегающие от хищников. Это образ, который нам знаком по школьным учебникам и голливудским фильмам. Но когда ученые начали по-настоящему изучать жизнь до земледелия, они обнаружили совсем другую картину.

Начнем с еды. Археологические раскопки стоянки Охола-2 в Израиле, которые примерно 23 тысячи лет, открыли поразительную картину. На этой стоянке нашли остатки 140 видов растений.

140. Для сравнения, среднесовременный человек регулярно ест от 20 до 30 видов растительной пищи. Охотники-собиратели питались невероятно разнообразно – орехи, ягоды, коренья, дикие злаки, фрукты, грибы и это только растительная часть рациона, плюс мясо, рыба, моллюски, насекомые.

И это разнообразие имело прямые последствия для здоровья. Когда антропологи сравнивают скелеты охотников-собирателей и первых земледельцев, разница бросается в глаза. Охотники были выше ростом.

Их кости были крепче и плотнее. У них было меньше признаков анемии и авитаминоза. Их зубы были в значительно лучшем состоянии.

Карий стал массовой проблемой только с переходом на зерновую диету. А что насчет рабочего дня? Вот тут начинается самое интересное. В 1966 году антрополог Маршал Саленс выдвинул провокационную идею.

Изучая примена охотников-собирателей, которые еще существовали в 20 веке, он подсчитал, что на добычу пищи они тратили в среднем от 3 до 5 часов в день, остальное время общения, отдых, ритуалы, игры, сон. Саленс назвал охотников-собирателей изначальным обществом изобилия. Справедливости ради, эти цифры нужно воспринимать соговорками, оценки сильно зависят от того, что именно считать работой.

Если учитывать только чистую добычу, охоту и сбор, то да, выходит 3-5 часов. Но если добавить обработку пищи, изготовление орудий, поддержание огня и другие повседневные задачи, цифры вырастают. Многое зависело и от среды обитания.

В тропиках добыча пищи была проще, чем в субарктике. Но даже с учетом всех оговорок, один вывод остается неизменным. У ов-собирателей было значительно больше свободного времени, чем у первых земледельцев.

И они этим временем пользовались. Наскальные рисунки, которым десятки тысяч лет, это не работа людей, живущих на грани голодной смерти, это искусство. Сложные погребальные ритуалы, украшения из ракушек и костей, музыкальные инструменты из птичьих костей возрастом более 40 тысяч лет, все это говорит о богатой культурной жизни.

Но у этого мира был один фундаментальный ограничитель. Охотники-собиратели зависели от того, что давала природа. Они не могли увеличить количество еды.

Если в этом году орехов было мало, они ели меньше. Если стадо оленей ушло, они шли за ним или голодали. Их группы были маленькими, обычно от 20 до 50 человек.

Больше людей территория просто не прокормит. Плотность населения была ничтожной. В среднем, одна сотая человека на квадратный километр.

Чтобы представить масштаб, для группы из 30 человек, требовалась территория размером с современный город. Вся планета могла поддерживать от 5 до 10 миллионов охотников-собирателей. И вот это ключевой момент.

Жизнь охотников-собирателей была во многих отношениях хорошей. Разнообразная еда, крепкое здоровье, много свободного времени, богатая культура. Но эта жизнь не могла масштабироваться.

Она работала только при очень низкой плотности населения. А что происходит, когда население начинает расти? Когда людей становится слишком много для территории? Когда климат вдруг меняется, и привычных ресурсов больше не хватает? Именно это и произошло в конце последнего ледникового периода. В регионе, который мы сегодня называем плодородным полумесяцем.

Плодородный полумесяц. Это название придумал американский археолог Джеймс Генри Брестед в 1916 году. Он описывал дугу плодородных земель, которая тянется от Персидского залива через долины Тигра и Ефрата, затем поворачивает на запад через юго-восточную Турцию, спускается вдоль побережья Средиземного моря через Сирию, Ливан, Израиль и Палестину, и заканчивается у берегов Нила.

На карте это действительно похоже на полумесяц. И именно здесь, в этой дуге, началась история, которая изменила все. Но почему именно здесь? Это не случайность.

Плодородный полумесяц обладал уникальным набором природных условий, которые больше нигде на планете не совпали в таком сочетании. Во-первых, дикие злаки. Предки пшеницы и ячменя росли здесь в изобилии.

Дикий эммер, дикие однозерные пшеницы, дикий ячмень – они покрывали склоны холмов густыми зарослями. Одна семья за три недели сбора могла запасти столько дикого зерна, сколько хватило бы на целый год. Это не преувеличение, такие эксперименты проводились археологами в 20 веке.

Во-вторых, дикие животные, пригодные для одомашнивания. Дикие козы, овцы, свиньи и туры, предки современных коров. Все это водилось именно здесь.

Это критически важный момент. Не все животные поддаются одомашниванию. Нужно совпадение множества факторов.

Животное должно быть достаточно крупным, должно размножаться в неволе, должно иметь подходящую социальную структуру с иерархией доминирования, не должно быть слишком агрессивным или слишком пугливым. Из тысяч видов крупных млекопитающих на Земле, одомашнить удалось лишь полтора десятка. И большинство диких предков этих видов жили именно в плодородном полумесяце или рядом с ним.

В-третьих, разнообразие природных зон на небольшой территории. Горы, долины, побережья, полупустыни. Все это в пределах нескольких дней пути.

Это значит, что разные виды растений и животных жили близко друг к другу, и люди могли экспериментировать с разными ресурсами, не уходя далеко от дома. И вот в этих идеальных условиях примерно 14-15 тысяч лет назад появляется культура, которую археологи называют натуфийской. Натуфийцы – это еще не земледельцы, они не сажают растения.

Но они делают нечто принципиально новое – они перестают кочевать. Они строят постоянные деревни, каменные дома с полами, вкопанными в землю, хранилища для зерна, кладбища рядом с поселениями, а это значит, что они привязаны к месту настолько, что даже мертвых хоронят рядом с домом. Как они могли позволить себе осесть, не занимаясь земледелием? Ответ – вокруг них было столько дикой еды, что им не нужно было за ней далеко ходить.

Они жали дикие злаки каменными серпами, перетирали зерно на каменных зернотерках, охотились на газелей, ловили рыбу и собирали моллюсков. Это было оседлое собирательство. Натуфийцы жили так несколько тысяч лет.

Их население росло. Их деревни становились больше. Они все больше зависели от зерновой диеты.

Все шло хорошо. А потом пришла катастрофа. Около 12 900 лет назад, это примерно 10 900 год до нашей эры, климат планеты резко изменился.

Геологи называют этот период «поздний дресс». Это было внезапное похолодание, которое обрушилось на планету буквально за десятилетия. Температура в некоторых регионах упала на 5-10 градусов.

Привычные климатические пояса сместились, и длилось это похолодание около 1200 лет, до примерно 11 700 года назад. Что это означало для натуфийцев? В Ливанте, восточном побережье Средиземного моря, климат стал суше и холоднее. Дикие злаки, которые раньше росли в изобилии, стали менее доступны.

Зоны их произрастания сократились. А население натуфийцев к этому моменту уже выросло. Они привыкли к оседлой жизни.

Они привыкли к зерновой диете. И вдруг природа перестала давать столько зерна, сколько нужно. Это была ловушка.

Их слишком много, чтобы вернуться к кочевому образу жизни маленькими группами. Их рацион уже слишком сильно зависит от злаков. Территория не может прокормить столько людей без дикого зерна.

Что делать? И здесь нужна важная оговорка. Связь между поздним Дриасом и началом земледелия это одна из ведущих научных гипотез, но не доказанный факт. Переход к земледелию был мозаичным.

Разные поселения реагировали на кризис по-разному. Кто-то действительно вернулся к кочевой жизни. Кто-то переключился на другие ресурсы.

А кто-то начал делать нечто совершенно новое, активно вмешиваться в жизнь растений. Не просто собирать дикие злаки, а сажать их, отбирать лучшие зерна, расчищать землю, поливать. Это не было единым моментом озарения.

Не было гениального изобретателя, который однажды утром воткнул зерно в землю и придумал сельское хозяйство. Это был долгий и постепенный процесс. Сотни лет проб и ошибок, сотни поколений людей, которые чуть-чуть больше вмешивались в природу, чем их родители.

-

Попробуйте РЖДТьюб - видеохостинг для железнодорожников!

Но результат этого процесса оказался необратимым, потому что когда ты начинаешь выращивать еду, ты больше не можешь остановиться. Население растет, земля требует постоянной работы, запасы нужно охранять, урожай нужно хранить. И шаг за шагом, поколение за поколением, охотники-собиратели превращались в земледельцев.

Как выглядели самые первые фермеры? Чтобы это понять, давайте отправимся в одно из древнейших постоянных поселений на Земле. Оно находится на территории современной Палестины, в Иорданской долине, рядом с Оазисом. Археологи называют его Тель-Эс-Султан.

Но у него есть и другое имя, которое знает каждый. . Да, тот самый Иерихон.

Город, стены которого, согласно библейскому преданию, рухнули от звука труп. Но реальная история этого места гораздо удивительнее любой легенды. Около 11 тысяч лет назад, это примерно 9 тысячный год до нашей эры, здесь уже жили люди.

И не просто жили, они строили. Постоянные прямоугольные дома из необожженного кирпича, системы хранения зерна и самое поразительное, каменную стену. Стену высотой 4 метра и толщиной 2 метра.

А рядом со стеной башню. Каменную башню высотой 8,5 метров с внутренней лестницей из 22 ступеней. Это древнейшее монументальное сооружение, известное археологии.

Задумайся об этом. 11 тысяч лет назад, когда большинство людей на планете еще жили маленькими кочевыми группами, кто-то здесь организовал строительство 4 метровой стены и башни выше двухэтажного дома. Это требовало планирования, координации, руководства, огромного количества труда.

Кто-то должен был кормить строителей, пока они таскали камни. Кто-то должен был решить, где именно строить. Кто-то должен был убедить сотни людей работать ради общей цели.

Население Иерихона в период расцвета могло составлять от нескольких сотен до 2-3 тысяч жителей. Оценки разнятся, потому что мы не знаем точно, какая часть поселения была заселена одновременно. Но даже несколько сотен – это невероятно много для того времени.

Напомню, типичная группа охотников-собирателей – это 20-50 человек. И вот здесь возникает один из самых интригующих вопросов археологии. Зачем нужна была стена? Казалось бы, ответ очевиден – для обороны.

Стены строят, чтобы защищаться от врагов. Но не все так просто. Существует несколько конкурирующих интерпретаций.

Первое. Да, оборона. Если у тебя есть запасы зерна на целый год, ты цель для любого голодного соседа.

Стена защищает не столько людей, сколько еду. Это логичная версия, и у нее много сторонников. Вторая – защита от природы.

Иерихон стоит рядом с мощным источником воды. В ваде – сухие русла. Могли наполняться после дождей и обрушивать селевые потоки прямо на поселение.

Стена могла быть дамбой с защитой от наводнений. Третье – престиж. Стена и башня – как демонстрация коллективной мощи общины.

Посмотрите на нас. Мы способны построить такое. Мы сильны.

Мы организованы. Не трогайте нас. Какая версия верна? Возможно, все три.

Но какой бы ни была причина, один вывод неоспорим. Оседлость уже изменила мышление этих людей. Они мыслили по-новому.

Они думали категориями территории и собственности. Они были готовы вложить огромный труд в защиту своего места. Кочевник не строит стен.

Стены строит только тот, кому есть что терять. Но Иерихон – не единственный пример ранних поселений. Параллельно с ним, а иногда даже раньше, похожие процессы шли по всему плодородному полумесяцу.

На юго-востоке современной Турции, на холме Гюбикли-Тепе, люди построили нечто еще более загадочное. Гигантские каменные колонны в форме буквы Т, высотой до пяти с половиной метров, весом до десяти тонн, украшенные рельефами животных – лис, змей, журавлей, скорпионов. Это сооружение возвели примерно одиннадцать тысяч пятьсот лет назад.

И вот что поразительно – рядом с Гюбикли-Тепе нет признаков постоянного жилья. Это не город, это храм. Или место собраний.

Или что-то, для чего у нас нет названия. И построили его, судя по всему, еще охотники-собиратели. Люди, которые не занимались земледелием, но уже были способны на коллективный труд колоссального масштаба.

Некоторые археологи предполагают, что именно такие монументальные проекты подтолкнули людей к земледелию. Нужно было кормить строителей, и это стимулировало выращивание зерна. Впрочем, это тоже гипотеза, а не доказанный факт.

А в Центральной Турции, примерно девять тысяч лет назад, вырос Чаталхиюк, одно из первых настоящих протогородов. Несколько тысяч человек жили в домах, пристроенных плотно друг к другу, без улиц, входили через крышу. Мертвых хоронили прямо под полом жилых домов.

Стены расписывали сценами охоты и загадочными геометрическими узорами. Мир стремительно менялся. Люди, которые еще вчера жили маленькими группами и следовали за стадами, теперь строили стены, храмы и города.

И с каждым поколением пути назад оставалось все меньше. Мы говорили о растениях пшеницы, ячмене, чечевицы. Но неолитическая революция это не только поля, это еще и животные.

И история о домашнивании животных не менее удивительная, чем история первых урожаев. Самое поразительное в этой истории то, что первое животное было одомашнено задолго до всякого земледелия — собака. Примерно пятнадцать тысяч лет назад, еще в разгар палеолита, когда никто и не думал сажать зерно, волки уже жили рядом с людьми.

Как это произошло — отдельная история. Скорее всего, самые смелые и наименее агрессивные волки начали крутиться у человеческих стоянок, подбирая объедки. Люди их терпели, потому что волки предупреждали о хищниках и помогали на охоте.

Поколение за поколением, и волк превратился в собаку. Это было не приручение одного конкретного зверя, это был процесс, растянувшийся на сотни, а может и тысячи лет. Но собака — исключение.

Все остальные крупные одомашнивания произошли уже в неолите, когда люди перешли к оседлой жизни. И здесь есть четкая хронология. Первой после собаки была коза.

Примерно десять с половиной тысяч лет назад, в горах Загроса, на территории современного Ирана. Откуда мы это знаем? Из костей. В пещере Ганджидаре археологи нашли тысячи костей коз.

И когда они проанализировали возрастную структуру этих останков, картина оказалась очень характерной. Много костей молодых самцов. Мало костей взрослых самцов.

И много костей взрослых самок. У диких популяций такого распределения не бывает. Зато оно идеально совпадает с логикой животноводства.

Молодых самцов забивают на мясо, взрослых самок оставляют ради молока и потомства. А для размножения хватает нескольких самцов. Это не охота.

Это управление стадом. Следом за козой примерно десять тысяч лет назад была одомашнена овца. Тоже в Юго-Западной Азии.

Затем около девяти тысяч лет назад свинья. Причем свинью одомашнили дважды. Независимо друг от друга в Анатолии и в Китае.

Анализ ДНК современных домашних свиней это подтверждает. Европейские и азиатские свиньи происходят от разных подвидов дикого кабана. В поселении Чайоню-Теписи на территории современной Турции нашли кости свиней, которые уже на 20-30% мельче своих диких сородичей.

Это верный признак одомашнивания. Но самым трудным было одомашнивание крупного рогатого скота. Дикий предок коровы тур.

Это было огромное, невероятно сильное и агрессивное животное. Самцы тура весили до тысячи килограммов. А высота в холке достигала 180 сантиметров.

Это выше большинства современных людей. Представь, что тебе нужно заставить такое существо жить в загоне и подчиняться. Это заняло около двух тысяч лет постепенного отбора.

Одомашнивание тура началось примерно восемь с половиной тысяч лет назад в плодородном полумесяце. Ранние домашние коровы были все еще крупными. Только через тысячи лет селекции они стали похожи на тех послушных животных, которых мы знаем сегодня.

Но как вообще работает одомашнивание? Что происходит с животным, когда человек начинает контролировать его размножение? Все начинается с того, что ученые называют комменсализмом. Дикие животные приходят к человеческим поселениям, потому что там есть еда, отходы, остатки урожая, мусор. Люди их не прогоняют, потому что от них есть польза или, по крайней мере, нет вреда.

Так было с волками пятнадцать тысяч лет назад. Так, вероятно, было и с дикими козами и свиньями, которые бродили вокруг первых деревень. Затем наступает вторая стадия — контроль над размножением.

Люди начинают решать, какие животные оставят потомство, а какие нет. И здесь происходит нечто удивительное. Люди отбирают самых спокойных, самых послушных, наименее агрессивных особей, просто потому что с ними легче работать.

Но этот отбор на поведение запускает каскад изменений, которые затрагивают все тело животного. Ученые называют это синдромом одомашнивания. Размер мозга уменьшается на 10-30% по сравнению с диким предком.

Морда укорачивается, появляются висячие уши, которых у диких предков никогда не было. Хвосты закручиваются, окрас становится пятнистым, меняется гормональная система, снижается уровень гормонов стресса, снижается агрессия. Животное, по сути, остается в подростковом состоянии, более игривым, более зависимым, более послушным.

Этот синдром наблюдается у всех одомашненных видов. У собак, кос, овец, свиней, коров, лошадей, кроликов у всех. И это не совпадение.

Отбор на одну черту, послушность, тянет за собой целый комплекс физических изменений, потому что гены, отвечающие за поведение, связаны с генами, отвечающими за развитие тела. Но вот что важно понимать, одомашнивание было возможно далеко не для всех видов. Из тысяч видов крупных млекопитающих на планете одомашнить удалось лишь полтора десятка.

Животное должно было отвечать множество условий одновременно. Быть достаточно крупным, чтобы приносить пользу, размножаться в неволе, иметь подходящую социальную структуру с иерархией, чтобы человек мог занять место вожака, не быть слишком пугливым и не впадать в панику в замкнутом пространстве. Зебру, например, одомашнить так и не удалось, хотя она близкий родственник лошади.

Слишком нервная, слишком непредсказуемая. И это имело колоссальные последствия для разных регионов мира. В плодородном полумесяце людям повезло.

Рядом с ними жили дикие козы, овцы, туры и кабаны. Четыре вида крупных животных пригодных для одомашнивания. В Южной Америке была только лама и альпака, а в Мезоамерике вообще ни одного крупного млекопитающего.

Лошади, верблюды и мамонты вымерли на Американском континенте в конце последнего ледникового периода. Поэтому у ацтеков и майя не было ни тягловых животных, ни молочного скота, ни верховых лошадей. Не потому, что они были менее изобретательны, а потому, что природа не дала им материал для работы.

Одомашнивание животных изменило жизнь людей не меньше, чем земледелие. Мясо, молоко, шерсть, кожа, навоз для удобрения полей, тягловая сила для обработки земли — животные стали основой экономики неолитических обществ. Но они принесли с собой и кое-что еще — болезни.

Впрочем, об этом позже. На юго-востоке современной Турции, в сухих холмах в 15 километрах от города Шен-Ле-Урфа, есть невзрачный на первый взгляд холм. Пологи, покрытые выжженной травой.

Местные пастухи столетиями пасли здесь овец и не подозревали, что ходят по крыше одного из самых загадочных сооружений в истории человечества. Это место называется Гебекли-Тепе, и его открытие перевернуло все, что мы думали о неолитической революции. В 1994 году немецкий археолог Клаус Шмидт приехал сюда, чтобы проверить упоминания о находках каменных орудий.

Когда он начал копать, то не поверил собственным глазам. Под слоем земли скрывались гигантские каменные колонны в форме буквы Т. Высота некоторых из них достигала 5,5 метров, вес от 10 до 20 тонн. Колонны стояли кругами, образуя монументальные структуры.

Всего обнаружено около 20 таких кругов, хотя полностью раскопано только 4. Но дело не только в размерах. Колонны были покрыты невероятно детальными рельефами. Львы, кабаны, лисы, змеи, журавли, скорпионы, пауки, целый зоопарк, вырезанный в камне с поразительным мастерством.

Некоторые колонны имеют стилизованные человеческие черты, руки, пояса, набедренные повязки. Как будто колонны изображают людей или существ, которые больше, чем люди. Радиоуглеродная датировка показала возраст примерно 11500 лет.

Это 9500 год до нашей эры. Для понимания масштаба это на 6000 лет старше Стоунхенджа, на 7000 лет старше египетских пирамид. Это древнейший известный монументальный комплекс на Земле.

И вот, что по-настоящему поразило археологов. Рядом с Гебекли-Тепе не нашли следов постоянного жилья, никаких домов, никаких очагов, никаких мусорных ям с бытовыми отходами. Это не деревня.

Это не город. Люди сюда приходили, но не жили здесь постоянно. А среди костей животных, найденных на площадке, преобладают дикие виды.

Газели, туры, дикие ослы. Признаки земледелия в этом конкретном месте отсутствуют или крайне скудны. Получается парадоксальная картина.

Люди, которые еще не перешли к земледелию или находились в самом начале этого перехода, построили комплекс, который по масштабу и сложности превосходит все, что создавали ранние земледельческие общества. Охотники-собиратели воздвигли храм. Это противоречило всему, чему учили учебники.

Классическая теория неолитической революции выстраивала четкую последовательность. Сначала земледелие, потом оседлость, потом излишки пищи, потом разделение труда и только потом монументальная архитектура и сложная религия. Гебекли-Тепе не сломал эту схему.

Он показал, что сложная символическая жизнь и коллективный труд колоссального масштаба могли существовать до земледелия или, по крайней мере, развиваться параллельно с ним. Клаус Шмидт предложил свою интерпретацию. Он считал, что Гебекли-Тепе был ритуальным центром, местом, куда стекались разные группы охотников-собирателей со всего региона.

Здесь проводились церемонии, пиры, возможно, обряды и инициации. Кости тысяч животных, найденные на площадке, могут быть остатками таких пиров. И вот ключевая идея Шмидта.

Строительство комплекса требовало организации сотен людей одновременно. Кто-то вырубал столбы в каменоломнях. Они находились всего в 500 метрах от площадки.

Кто-то транспортировал их волоком. Эксперименты показали, что для перемещения одного столба нужно от 100 до 500 человек. Кто-то вырезал рельефы.

И всех этих людей нужно было кормить. Ни день и ни два на изготовление и установку одного столба уходило от трех до шести месяцев. Шмидт предположил, что именно необходимость кормить строителей подтолкнула людей к более активной культивации злаков.

Не голод заставил людей сажать зерно, а амбиция. Не выживание, а вера. Не желудок, а дух.

Это красивая гипотеза, но не все археологи с ней согласны. Существует альтернативная интерпретация. Возможно, земледелие в регионе уже началось, просто на ранних стадиях оно почти неразличимо в археологических данных.

Дикие культурные злаки на первых этапах одомашнивания выглядят практически одинаково. Разницу можно уловить только при очень тщательном анализе. Если это так, то гюбиклитепия не причина перехода к земледелию, а его следствие.

Люди уже производили достаточно еды, чтобы позволить себе такие масштабные проекты. Какая версия ближе к истине? Спор продолжается. Но какой бы ни был ответ, одно гюбиклитепия доказала кончательно.

Простая линейная модель, сначала еда, потом культура, не работает. Человеческая история устроена сложнее. Религия, искусство, коллективные ритуалы не были роскошью, которую люди позволили себе после того, как наполнили амбары.

Они были частью того самого двигателя, который эти амбары создал. Есть в этой истории еще одна деталь, которая заслуживает внимания. Примерно в восьмитысячном году до нашей эры гюбиклитепия был намеренно засыпан.

Люди не бросили его. Они сознательно заполнили все круговые структуры землей и мусором, превратив монументальный комплекс в обычный холм. Зачем? Мы не знаем.

Возможно, ритуал, возможно, конец эпохи. Возможно, мир изменился настолько, что старые боги или кем бы ни были эти Т-образные фигуры стали не нужны. Так или иначе, к этому моменту неолитическая революция уже набрала полную силу.

В сотнях километров от гюбиклитепия росли настоящие города. И один из самых удивительных среди них располагался в Центральной Анатолии. Центральная Анатолия.

Широкая равнина, окруженная горами. Примерно девять с половиной тысяч лет назад, это около 7500 года до нашей эры, здесь вырос один из самых странных и самых густонаселенных городов Древнего Мира. Чатал-Хьююк.

В нем жили до восьми тысяч человек. Для того времени это был мегаполис. Но если бы ты мог увидеть Чатал-Хьююк с высоты птичьего полета, ты бы не узнал в нем город.

Никаких улиц, никаких площадей, никаких проходов между зданиями. Дома стояли вплотную друг к другу, стена к стене, образуя сплошной массив. Крыши этих домов были одновременно тротуарами.

По ним ходили, на них работали, на них общались. А попасть внутрь дома можно было только одним способом. Через отверстие в крыше, спустившись вниз по деревянной лестнице.

Зачем такая странная планировка? Версий несколько. Оборона. Если у твоего поселения нет дверей на уровне земли, врагу гораздо сложнее проникнуть внутрь.

Достаточно убрать лестницы, и весь город превращается в крепость. Гигиена. Когда нет улиц, нет и мест, где скапливается мусор между домами.

Отходы выбрасывали за пределы поселения. И, наконец, равенство. Все дома в Чатал-Хьююке были примерно одинаковыми.

Нет дворцов, нет хижин, нет элитных кварталов и трущоб. Похоже, что это было эгалитарное общество, по крайней мере в том, что касалось жилья. Внутри дома были устроены просто, но продуманно.

Печь для приготовления пищи, приподнятые платформы для сна, ниши в стенах для хранения вещей. Все компактно, все функционально. Но под этой обыденностью скрывалось нечто необычное.

Мертвых хоронили прямо под полом жилого дома. В некоторых домах археологи нашли до 30 погребений. Люди спали, ели, растили детей буквально над останками своих предков.

Для нас это звучит жутковато. Для них это было нормой. Дом был не просто жилищем.

Он был семейным склепом, связью между живыми и мертвыми. И некоторые из этих мертвых получали особое обращение. Археологи обнаружили черепа, извлеченные с погребений спустя время после смерти.

Эти черепа обмазывали глиной, тщательно воссоздавая черты лица. Вместо глаз вставляли раковины, а затем хранили в доме, иногда на специальных полках, иногда в нишах. Это был культ предков.

Мертвые не уходили, они оставались частью семьи. Стены домов в Чаталхиюке были расписаны. Сцены охоты на оленей и быков, загадочные геометрические узоры.

Изображения грифов, которые, возможно, были связаны с погребальными ритуалами, в некоторых культурах Ближнего Востока тела умерших выставляли на открытом воздухе, чтобы птицы очистили кости, в домах находили глиняные фигурки полных женщин, сидящих на тронах, подлокотниками которых служили леопарды. Кто это? Богиня-мать? Символ плодородия? Конкретная женщина, обладавшая властью? Однозначного ответа нет. Но эти фигурки встречаются снова и снова.

А еще в стены некоторых домов были вмурованы настоящие бычьи головы с рогами, так называемые «букрании». Рога торчали прямо из стены, внутрь жилого помещения. Экономика Чаталхиюка была уже полностью неолитической.

Жители выращивали одомашненную пшеницу и ячмень, держали одомашненных овец и кос. Но у них было еще одно богатство – обсидиан. Это вулканическое стекло, острое как бритва, которое добывали в близлежащих вулканических районах Каппадокии.

Обсидиан из Чаталхиюка находят за сотни километров от города. Это значит, что уже девять тысяч лет назад существовали торговые сети, связывавшие поселения на огромных расстояниях. Британский археолог Ян Ходдер, который руководил раскопками Чаталхиюка на протяжении многих лет, предположил, что дом был центром всей жизни в этом обществе.

Ни храм, ни площадь, ни дворец вождя, а именно дом. Семья и связь с предками были основой всего – религии, экономики, социальной организации. Каждый дом был одновременно жилищем, мастерской, храмом и кладбищем.

Чаталхиюк просуществовал почти две тысячи лет. Это поразительная стабильность. Но потом он был покинут.

Почему – до конца не ясно. Возможно, истощение окружающих земель. Возможно, изменение русла реки.

Возможно, социальные изменения, которые мы не можем уловить по археологическим данным. Но к тому моменту, когда Чаталхиюк опустел, неолитическая революция уже шагнула далеко за пределы плодородного полумесяца. Земледелие распространялось на запад – в Европу, на восток – в Иран и далее в Индию, на юг – в Египет.

И повсюду оно несло с собой одни и те же последствия. Рост населения, оседлость, неравенство и тяжелую цену, которую платило человеческое тело. Земледелие принесло людям стабильность, запасы пищи и возможность жить большими группами, но у всего этого была цена.

И эту цену можно прочитать по костям. Существует наука, которая занимается именно этим – палеопатология. Она изучает болезни древних людей по их скелетам.

И когда палеопатологи сравнили останки охотников-собирателей с останками первых земледельцев, результат оказался шокирующим. Рост уменьшился. Мужчины-охотники европейского мезолита в среднем достигали 178 сантиметров, женщины 168.

А вот ранние земледельцы неолита мужчины 164 сантиметра, женщины 155. Потеря от 10 до 14 сантиметров роста за несколько поколений. Причина проста – диета стала менее разнообразной.

Вместо 140 видов растений и десятков видов животных люди теперь ели в основном зерно. Пшеничная каша утром, пшеничная лепешка днем, пшеничная похлебка вечером. Дефицит белка, дефицит микроэлементов, дефицит витаминов и полная зависимость от одной-двух культур – если урожай погибал, наступал голод.

Зубы стали хуже. У охотников-собирателей кариес встречается в одном 5% случаев, у ранних земледельцев в 20-50%. Пятикратный рост.

Причина – крахмал. Зерно содержит огромное количество крахмала, который во рту превращается в сахар и разрушает зубную эмаль. Охотники ели мясо, орехи, ягоды – пища, которая не прилипает к зубам.

Земледельцы ели кашу и хлеб – идеальную среду для бактерий. Тело страдало от тяжелого труда, скелеты земледельцев несут следы, которых нет у охотников. Артрит коленных и тазобедренных суставов – от бесконечных приседаний при работе в поле.

Компрессионные переломы позвонков – от подъема тяжестей. Деформация костей рук – от часов, проведенных за перемалыванием зерна на каменных зернотерках. Земледелие было изнурительной физической работой, и тело платило за это.

Женщины пострадали особенно сильно. У охотников-собирателей интервал между рождениями составлял около четырех лет. Долгое грудное вскармливание работало как естественная контрацепция.

Но земледельцы начали рано переводить младенцев на зерновые каши, и интервал между родами сократился до двух лет. Женщины стали рожать вдвое чаще. Больше беременностей, больше истощения организма, выше материнская смертность.

Но самым страшным последствием оседлости стали болезни. Когда люди жили маленькими кочевыми группами, эпидемии были практически невозможны. Негде разгуляться инфекцией в группе из 30 человек, которая постоянно перемещается и оставляет свои отходы позади.

Но когда сотни, а потом тысячи людей поселились в одном месте, рядом с домашними животными, среди собственных отходов, они создали идеальные условия для болезней. Плотность населения выросла в тысячи раз, от 0,01 человека на квадратный километр у охотников до 100 человек на квадратный километр у земледельцев. Болезнь теперь могла перескакивать от человека к человеку.

Постоянный контакт с козами, овцами, свиньями и коровами давал патогенам шанс адаптироваться к человеческому организму. А застойная вода, мусорные кучи и навоз создавали идеальную среду для размножения переносчиков инфекций. За последние 10-15 лет ученые научились извлекать ДНК бактерий и вирусов из древних скелетов.

И это открыло совершенно новую главу в истории болезней. В 2008 году в скелетах из Восточного Средиземноморья возрастом около 9000 лет обнаружили ДНК микобактерии туберкулеза. Это древнейшее прямое доказательство туберкулеза у человека.

Причем, и это важный нюанс, генетические исследования показывают, что человеческий туберкулез может быть старше бычьего, а не наоборот. Простая схема «болезнь перешла от коров к людям» не работает. Скорее всего, туберкулез циркулировал в человеческих популяциях, а затем перешел к домашним животным или и те и другие заразились от общего предка.

Но что точно, туберкулез расцвел именно в плотных неолитических поселениях, где люди жили скучно, в тесных плохо проветриваемых домах, наполненных дымом от очагов. Чума, ее древнейшие генетические следы, датируются примерно 5000 лет назад, бронзовым веком. Эта ранняя чума была менее заразной, чем средневековая черная смерть.

Проказа найдена в скелетах из Индии возрастом 4000 лет. Малярия, ее ДНК обнаружена в римских захоронениях. А вот с вирусами сложнее.

Корь, оспа, гриб. Эти болезни почти не оставляют следов в костях. Их генетический материал разрушается быстрее, чем бактериальный.

Древнейшие генетически подтвержденные находки оспы, это скелеты эпохи викингов, которым около 1000-1400 лет. Для закрепления кори в человеческой популяции нужны города с населением не менее 250 тысяч человек. Иначе вирус просто выгорает, не найдя новых жертв.

Такие города появились только в бронзовом веке. Земледелие и животноводство создали условия для зоонозов, болезней, переходящих от животных к человеку. Но для каждого конкретного патогена история своя.

Многие детали ученые только начинают узнавать благодаря древней ДНК. И именно эта разница в эпидемиологической истории объясняет одну из величайших трагедий в истории человечества. Когда в 1492 году европейцы прибыли в Америку, они привезли с собой патогены, которым у евразийских популяций была тысячелетняя иммунологическая история.

Тысячи лет эпидемии в плотных поселениях Евразии. Коренное население Америк, у которого не было крупного домашнего скота, кроме лам и альпак в Андах, и меньше опыта больших городов эпидемий, оказалось беззащитным. Оспа, корь и другие болезни уничтожили по некоторым оценкам до 90% населения.

Так зачем же люди перешли к земледелию, если оно сделало их жизнь хуже? Парадокс в том, что земледелие проигрывало в качестве жизни отдельного человека, но выигрывало в количестве людей. Земледельческая община могла прокормить в 10-100 раз больше людей на той же территории. И когда земледельцы сталкивались с охотниками-собирателями, побеждала численность.

Земледельцы вытеснили охотников не потому, что жили лучше, а потому, что их было больше. До сих пор мы говорили в основном о плодородном полумесяце, но вот что поразительно, неолитическая революция произошла не один раз. Она произошла независимо в разных частях мира среди людей, которые ничего не знали друг о друге.

И каждый раз люди одомашнивали совершенно разные растения и животных. Начнем с Китая. Здесь земледелие возникло почти одновременно с Ближним Востоком около 11 тысяч лет назад.

Причем не в одном, а в двух независимых центрах. На севере, в долине Хуанхэ, люди одомашнили Чумизу итальянская проса. На стоянке Циншань, который около 11 тысяч лет, нашли каменные серпы, зернотерки и ямы хранилища.

Параллельно здесь же шло одомашнивание свиньи, из местного подвида дикого кабана, отличного от Ближневосточного. А на юге, в долине Янзы, одомашнили рис. На стоянке Шаншань, который около 11 тысяч 400 лет, нашли каменные инструменты со следами фитолитов, микроскопических частиц кремния, характерных именно для риса.

Полностью одомашненный рис появился примерно 10 тысяч лет назад. Здесь же одомашнили водяного буйвола, две совершенно разные системы земледелия, проса и свинья на севере, рис и буйвол на юге, возникшие независимо в пределах одной страны. И обе, независимо от Ближнего Востока.

Это доказывает, что неолитическая революция не была уникальным событием. Она была закономерностью. Еще одно открытие, которое шокировало археологов, пришло из Новой Гвинеи.

Тропики, казалось бы, последнее место, где ожидаешь найти древнее земледелие. Но раскопки болота Кук показали другое. Здесь обнаружили древние дренажные каналы возрастом около 9 тысяч лет.

Анализ пыльцы подтвердил выращивание тара и бананов. Это древнейшее земледелие за пределами Евразии. Люди в тропиках Юго-Восточной Азии пришли к земледелию совершенно самостоятельно, а домашнив совершенно другие культуры.

Но, пожалуй, самая драматичная история домашнивания произошла в Мезоамерике, на территории современной Мексики. Главная культура этого региона — маис, кукуруза. И ее история — это история самого радикального преобразования растения человеком.

Дикий предок кукурузы Теосинтия выглядит совершенно иначе, чем то, что мы знаем. У Теосинтия нет привычного початка. Вместо него — крошечная метелка с пятью-двенадцатью зернами, каждая из которых заключена в твердую каменную оболочку.

Если бы ты увидел Теосинтию в поле, тебе бы и в голову не пришло, что из этого можно что-то приготовить. Тем более, что из этого можно создать растения с сотнями голых зерен на одном початке. Генетический анализ показывает, что одомашнивание кукурузы началось около одиннадцати тысяч лет назад в долине Бальсас на юге Мексики.

Это был самый масштабный морфологический сдвиг при одомашнивании любого растения в истории. И процесс занял около трех тысяч лет. В пещере Гила-Накитс нашли початки кукурузы возрастом около шести тысяч семисот лет.

И они все еще крошечные. Три-четыре сантиметра в длину. Современного размера кукуруза достигло только около двух тысяч лет назад.

Помимо кукурузы, в Мезоамерике одомашнили бобы, трикву, перец чили, авокадо. Но вот с животными случилась беда. Мезоамерика оказалась беднейшим регионом мира по одомашниванию крупных животных.

Собака, индейка и мускусная утка. Вот и все. Ни одного крупного млекопитающего.

Ни тягловой силы, ни молочного скота, ни верховых животных. Причина? В конце последнего ледникового периода на американском континенте вымерла вся мегафауна. Лошади, верблюды, мамонты, гигантские ленивцы все исчезли.

Одомашнивать было некого. В Южной Америке ситуация была чуть лучше. В Андах примерно десять тысяч лет назад одомашнили картофель.

Это произошло в высокогорных долинах Перу. Здесь же одомашнили киноа. А ламу и альпаку — единственных крупных животных, одомашненных на обоих американских континентах.

В Амазонии одомашнили маниок кассаву. И недавние исследования показали удивительную вещь. Амазонские леса — это не нетронутая природа, не девственные джунгли.

Это антропогенный ландшафт, сформированный тысячелетиями человеческой деятельности. Люди выращивали полезные деревья, выжигали участки леса, создавали плодородные почвы — так называемую терропрета, черную землю Амазонии. И, наконец, Африка.

Здесь земледелие возникло позже, примерно семь тысяч лет назад, в зоне Сахеля, полосе Саван к югу от Сахары. Африканцы одомашнили собственный вид риса, аризу глобериму, совершенно независимо от азиатского риса. Одомашнили сорга, пальчатая проса, жемчужная проса.

В Эфиопии одомашнили теф, крошечное зерно, которое до сих пор составляет основу эфиопской кухни. И именно из Эфиопии происходит кофе. Что общего у всех этих историй? Везде разные растения и животные, везде независимое развитие, но везде одни и те же последствия — рост населения, оседлость, социальное расслоение, болезни.

Как будто неолитическая революция — это не случайность, а неизбежный этап развития любого человеческого общества, оказавшегося в подходящих условиях. Главным последствием земледелия стал взрывной рост населения. Цифры говорят сами за себя.

До неолита, примерно 12 тысяч лет назад, на всей планете жило от 5 до 10 миллионов человек. Меньше, чем сегодня в одной Москве. Через 5000 лет после начала земледелия, то есть примерно 7 тысяч лет назад, численность человечества достигла 50-100 миллионов.

Рост в 10 раз. Почему? Механизм был прост и неумолим. Оседлость означала, что женщинам больше не нужно носить детей на себе во время переходов.

Они могли рожать чаще. Зерновые каши позволяли раньше отнимать младенцев от груди, а это означало, что естественная контрацепция, которую обеспечивало длительное грудное вскармливание, переставала работать. Интервал между родами сократился с 4 лет до 2. Больше еды, больше детей доживает до взрослого возраста.

Каждое поколение было многочисленнее предыдущего. Но за этим ростом скрывается загадка, которую обнаружили генетики совсем недавно. Анализ древней ДНК выявил странное событие, произошедшее примерно 7-5 тысяч лет назад.

В этот период резко упало генетическое разнообразие Y-хромосомы, той части ДНК, которая передается от отца к сыну. Упало в 10-17 раз по сравнению с разнообразием митохондриальной ДНК, которая передается от матери. Ученые назвали это Y-хромосомным узким горлышком.

Что это значит на практике? Математические модели предполагают, что в этот период на каждого мужчину, оставлявшего потомство, приходилось примерно 17 женщин, оставлявших потомство. Это модельная оценка, а не прямое измерение, но порядок цифр впечатляет. Огромная часть мужских генетических линий просто оборвалась.

Большинство мужчин не оставили потомков по мужской линии. Как это объяснить? С появлением земледелия возникло нечто, чего не знали охотники-собиратели, накопление ресурсов. Земля, скот, запасы зерна, все это можно было передавать по наследству.

И передавали обычно по мужской линии. Возникли потрилинейные кланы, группы родственников по отцовской линии, которые контролировали определенную территорию. А когда есть кланы, есть и конфликты между кланами.

И здесь мы подходим к одному из возможных объяснений Y-хромосомного узкого горлышка. Когда один клан уничтожал другой, а массовые захоронения неолита говорят о том, что это случалось, он уничтожал целую И-хромосомную линию. Все мужчины побежденного клана гибли, а с ними гибла их генетическая история.

Женщин же, вероятно, включали в клан победитель. Их митохондриальная ДНК сохранялась, а Y-хромосома побежденных нет. К этому добавлялось социальное неравенство.

С появлением собственности появились богатые и бедные. Элитные мужчины, вожди кланов, владельцы крупных стад, могли иметь несколько жен. Это называется полигиния.

А мужчины без ресурсов оставались без потомства. Какой из этих механизмов был главным? Межклановые войны, полигиния или что-то еще? Спор продолжается. Возможно, работали все факторы одновременно.

Но результат налицо. Земледелие создало мир, в котором репродуктивный успех мужчины стал зависеть не от его личных качеств охотника, а от его социального положения и принадлежности к правильному клану. Биология уступила место социальной иерархии.

Земледелие изменило не только наш образ жизни и наше здоровье. Оно изменило наши гены. Буквально.

За последние 10-12 тысяч лет, ничтожный срок по меркам эволюции, человеческий геном претерпел одну из самых интенсивных волн естественного отбора за всю историю нашего вида. Самый известный пример – толерантность к лактозе. Все млекопитающие, включая человека, рождаются способностью переваривать молочный сахар – лактозу.

Это необходимо для грудного вскармливания. Но после отнятия от груди эта способность исчезает. Ген, кодирующий фермент лактазу, просто выключается.

Зачем взрослому организму переваривать молоко? В природе взрослые млекопитающие молоко не пьют. Но у некоторых людей произошла мутация. В регуляторной области рядом с геном лактазы появилось изменение, которое не позволяет гену выключиться.

Фермент продолжает вырабатываться всю жизнь. И такой человек может пить молоко без последствий, без вздутия, без болей в животе, без расстройства пищеварения. Распространение этой мутации по планете рисует удивительную карту.

В Северной Европе, Скандинавии, Британии, Нидерландах около 90% населения толерантны к лактозе. В Восточной Африке среди скотоводческих народов Масаи и Туркана тоже около 90%. А в Восточной Азии всего 5-10%.

Эта карта точно совпадает с историей скотоводства. Там, где люди тысячелетиями пили молоко, мутация распространилась. Там, где не пили, осталась редкой.

Анализ древней ДНК показывает, когда именно это произошло. У ранних европейских земледельцев, живших примерно 7 тысяч лет назад, этой мутации нет или она встречается крайне редко. Она распространилась за последние 5-3 тысячи лет.

В Северной Европе, где мало солнца, молоко стало критически важным источником витамина D и кальция. Те, у кого была мутация, выживали лучше, особенно в детстве. Те, у кого не было, чаще погибали от рахита и дефицита кальция.

Это один из самых ярких и лучше всего задокументированных примеров недавнего естественного отбора у человека. Второй пример – ген амилазы. Амилаза – это фермент в слюне, который расщепляет крахмал.

У этого гена есть интересная особенность. Он может существовать в нескольких копиях. И количество копий различается у разных народов.

У земледельческих популяций европейцев, жителей Восточной Азии в среднем 6-7 копий. У охотников-собирателей бушменов, хадза и нуитов 2-3. Больше копий – больше амилазы.

Эффективнее переваривается крахмал. А крахмал – это основа зерновой диеты. Хлеб, каши, лепешки – все это крахмал.

Тысячи лет зерновой диеты отбирали людей, которые лучше его переваривали. Третий пример – иммунитет. Гены человеческого лейкоцитарного антигена отвечают за то, как наша иммунная система распознает и уничтожает патогены.

Генетические исследования показывают, что популяции, которые дольше занимались земледелием и животноводством в Европе, в Азии, имеют большее разнообразие этих генов, чем популяции, которые сохраняли охотничий образ жизни или перешли к земледелию поздно. Тысячи лет жизни в плотных поселениях рядом с животными означали тысячи лет эпидемии, а эпидемии – это мощнейший фактор отбора. Выживали те, чья иммунная система была наиболее гибкой и разнообразной.

Это один из важных факторов, хотя далеко не единственный, объясняющий катастрофу, произошедшую после 1492 года. У евразийских популяций была длительная иммунологическая история взаимодействия с патогенами плотных аграрных обществ. У коренного населения Америк такой истории было меньше.

Плюс отсутствие крупного домашнего скота, кроме лам, снижало давление занозных патогенов. Когда эти два мира столкнулись, результат был разрушительным. Земледелие переписало наш генетический код.

Мы больше не те люди, которыми были 12 тысяч лет назад. Наши ферменты, наша иммунная система, наш метаболизм все это продукт неолитической революции. Мы в буквальном смысле созданы зерном и молоком.

Есть одна сторона неолитической революции, о которой не любят говорить. Земледелие принесло не только города, искусство и технологии. Оно принесло организованное насилие, войну и социальное неравенство в масштабах, которых мир охотников-собирателей никогда не знал.

Начнем с фактов. Натарук, Кения. Примерно 10 тысяч лет назад.

Археологи обнаружили массовое захоронение 27 человек. 12 из них несут следы насильственной смерти. Проломленные черепа, наконечники стрел, застрявшие в костях, руки, связанные в момент гибели.

Это одно из древнейших свидетельств организованной резни. Ни поединок, ни случайная стычка. Оспланированное нападение на группу людей, включая женщин и детей.

Талхейм, Германия. Примерно 7 тысяч лет назад. Массовое захоронение 34 человек.

Все, мужчины, женщины, дети, убиты ударами каменных топоров по затылку. Нападение было внезапным. Никто не оборонялся.

Их застали врасплох. Херксхайм, тоже Германия. Примерно тот же период.

Здесь картина еще мрачнее. Фрагменты по меньшей мере 500 человек. Кости расчленены, на них следы обработки.

Черепа превращены в чаши. Что именно здесь произошло, предмет споров. Одни исследователи видят в этом ритуальное расчленение мертвых, сложную погребальную практику.

Другие указывают на следы характерные для разделки мяса и говорят о каннибализме. Третьи считают, что это военное насилие с ритуальной обработкой тел врагов. Точный контекст не ясен, но масштаб, сотни людей, говорит сам за себя.

Это было массовое событие, связанное с насилием или с практиками, которые мы не до конца понимаем. Почему война стала постоянным спутником земледельческих обществ? У охотников, собирателей конфликты случались, но организованная война была редкостью. Потому что не из-за чего было воевать.

Нечего грабить, все имущество помещается в одном мешке. Некуда вторгаться, территория общая и подвижная. Незачем удерживать пленников.

Кормить лишние рты кочевники не могут. Земледелие изменило все. Появились ресурсы, которые можно накопить и отнять.

Зерно в амбарах, скот в загонах, плодородная земля. Появилась привязанность к территории. Ты не можешь просто уйти, потому что в эту землю вложены годы труда.

И появился демографический рост, а значит, конкуренция за ресурсы. Когда два растущих поселения сталкиваются, мирного решения может не быть. Параллельно с войной возникло социальное неравенство.

У охотников-собирателей общества были в основном эгалитарными, не было постоянных лидеров, не было накопления богатства. Все имущество должно быть мобильным, а значит, его мало. Престиж зарабатывался охотничьим мастерством или мудростью, но не передавался по наследству.

Земледелие создало собственность, и собственность создала неравенство. Некрополь Варна в Болгарии, которому около 6500 лет, показывает это с пугающей наглядностью. 294 погребения, в некоторых из них полтора килограмма золотых украшений, медные топоры, богатый погребальный инвентарь.

В других – ничего. Пустые могилы рядом с золотыни. Это древнейшее наглядное свидетельство того, что общество разделилось на богатых и бедных, элиту и остальных.

И, наконец, рабство. Прямых археологических свидетельств раннего рабства нет, потому что рабы не оставляют специфических артефактов, но косвенные признаки существуют. В элитарных поселениях находят массовые захоронения людей без какого-либо погребального инвентаря.

Изотопный анализ их костей показывает, что эти люди выросли в другом месте и питались иначе, чем основное население. Это мигранты или захваченные. Первые прямые письменные упоминания рабства появляются в Шумере примерно пять с половиной тысяч лет назад.

Клинописные таблички с записями о купленных людях. В Древнем Египте примерно пять тысяч лет назад изображение пленников на стенах гробниц. Логика рабства вытекала из логики земледелия.

Появилась потребность в рабочей силе для полей и строительства. Появилась возможность контролировать людей, а седлость и концентрация власти делали побег трудным. И появилась экономическая целесообразность.

Раб производил больше, чем потреблял. Война, неравенство, рабство. Это не случайные сбои системы.

Это структурные последствия перехода к земледелию. Цена, которую человечество заплатило за цивилизацию, неолитическая революция началась в плодородном полумесяце, но она не осталась там. Земледелие распространилось по Евразии, Африке, обеим Америкам.

И один из самых изученных маршрутов этого распространения – путь земледелия в Европу. Благодаря палеогенетике, науке о древней ДНК, мы теперь знаем, как именно это происходило. И картина оказалась гораздо сложнее, чем кто-либо предполагал.

Долгое время ученые спорили, земледелие пришло в Европу вместе с людьми или как идея. Мигрировали ли сами земледельцы, неся с собой зерно и скот? Или местные охотники-собиратели просто переняли новые технологии у соседей, оставаясь на своей земле? Ответ дала древняя ДНК. И ответ оказался – мигрировали люди.

Современные европейцы – это смесь минимум трех больших популяционных компонентов, которые пришли в Европу в разное время. Первый компонент – западноевропейские охотники-собиратели. Они жили в Европе до прихода земледельцев.

Генетический анализ их останков показал неожиданную внешность – темная кожа и светлые глаза. Голубоглазые темнокожие охотники – вот как выглядели коренные европейцы. Их вклад в генофон современных европейцев – от 10 до 20% с несколько большей долей на Западе и на севере континента.

Второй компонент – ранние земледельцы из Анатолии, с территории современной Турции. Они пришли в Европу примерно 10 тысяч лет назад и принесли с собой земледелие. Их внешность была другой – светлая кожа, темные волосы и глаза.

Именно они распространили земледелие по всей Европе. Их вклад в современных европейцев – от 40 до 60% в зависимости от региона. Это самый крупный компонент.

Третий компонент – степные скотоводы. Они пришли из понтийско-каспийских степей, территории современной Украины и юга России, примерно 7 тысяч лет назад, уже в Бронзовом веке. Это была ямная культура и ее производные.

Они принесли с собой индоевропейские языки, колесо и одомашненную лошадь. Их вклад в современных европейцев – от 30 до 50% с более высокой долей на севере. Что произошло, когда анатолийские земледельцы встретились с европейскими охотниками? Генетические данные рисуют жесткую картину.

В ранних земледельческих поселениях Европы, датированных примерно 9 тысячами лет назад, 90-95% ДНК принадлежит анатолийскому компоненту, лишь 5-10% – местному охотничьему. Это значит, что пришельцы не просто научили местных жителей сажать пшеницу, они их численно подавили. Это была демическая диффузия, распространение людей, а не только технологий.

Но охотники не исчезли полностью. Их генетический след сохранился, особенно на периферии, в Скандинавии, на побережьях, в горных районах. Со временем два населения смешивались.

А потом, 3 тысячи лет спустя, пришла третья волна – степники. Одной из ключевых археологических культур, связанных с распространением земледелия, была культура линейно-ленточной керамики. Она появилась примерно 9,5 тысяч лет назад на территории современной Венгрии и за 500 лет распространилась до Франции.

Характерные признаки – длинные дома, достигавшие 40 метров в длину, и керамика с линейным орнаментом. Генетически носители этой культуры – анатолийские земледельцы. Скорость распространения неолита в Европе – от 0,6 до 1,3 километра в год.

Это медленная, но неумолимая волна. За тысячу лет она прошла от Балкан до Атлантики. Что случилось с теми охотниками-собирателями, которых волна не поглотила? Они отступали в те места, куда земледелие приходило последним – Скандинавия.

Земледелие добралось туда лишь около 8 тысяч лет назад. Побережья, где морские ресурсы позволяли жить без полей. Горы, где земледелие было непродуктивным.

Некоторые группы охотников-собирателей дожили до Бронзового века. Но постепенно все они либо смешались с земледельцами, либо исчезли. Итоговая генетическая картина Европы сложилась примерно 5-4 тысяч лет назад, после того, как все три компонента смешались.

Пропорции варьируются от региона к региону. Сардинцы, например, сохранили больше анатолийского земледельческого компонента и меньше степного. Скандинавы наоборот – у них выше доля степного и охотничьего компонентов.

Но в каждом современном европейце течет кровь всех трех популяций – охотников, земледельцев и степных кочевников. Мы живем в мире, созданном неолитической революцией. Все, что нас окружает – города, государства, экономика, технологии – все это последствия решения, которые наши предки приняли 12 тысяч лет назад.

Хотя решения – неточное слово. Они ничего не решали, они просто делали то, что казалось разумным в данный момент. Собрали чуть больше зерна, посадили несколько семян, задержались на одном месте чуть дольше.

И шаг за шагом, поколение за поколением, мир изменился необратимо. Цифры этого изменения поражают. От 5 миллионов человек до 8 миллиардов.

Это рост в 1600 раз. Без земледелия это было бы невозможно. Планета физически не может прокормить больше 10 миллионов охотников-собирателей.

Все остальное – это земледелие и его последствия. 99% истории нашего вида мы были кочевниками, мы бродили маленькими группами, следуя за стадами и созреванием плодов. Оседлость – это аномалия.

Города – это аномалия. Сидеть на одном месте и каждый день ходить на работу – это с точки зрения эволюции абсолютно ненормальное поведение. Наше тело и наша психика формировались сотни тысяч лет для совсем другой жизни.

Да, наши гены изменились за последние 12 тысяч лет. Мы научились переваривать молоко, мы научились эффективнее расщеплять крахмал. Наша иммунная система адаптировалась к жизни в плотных поселениях.

Но этого времени было недостаточно, чтобы полностью перестроить организм, который 300 тысяч лет эволюционировал для другого образа жизни. Наша любовь к сахару и жиру, наша склонность к тревоге, наша потребность в физическом движении – все это наследие полиолита, которое плохо сочетается с миром, который построил неолит. Земледелие создало социальные структуры, которые определяют нашу жизнь до сих пор.

Государство, классы, армии – все это невозможно без оседлости и излишков пищи. Даже письменность, одно из величайших изобретений человечества, появилась не для поэзии и не для философии. Древнейшие шумерские таблички – это бухгалтерия, списки зерна, учет мешков ячменя в амбарах.

Мы начали писать, потому что нужно было считать урожай. И экологические последствия начались не вчера. Вырубка лесов, эрозия почв, исчезновение видов – все это стартовало 10 тысяч лет назад, когда первые земледельцы начали расчищать землю под поля.

Мы привыкли думать об экологических проблемах как о чем-то современном, порожденном индустриальной эпохой, но корень в неолите. Антрополог Джаред Даймонд однажды назвал переход к земледелию худшей ошибкой в истории человечества. Провокационная формулировка.

Земледелие подарило нам цивилизацию, искусство, науку, технологии, но ценой тяжелого труда, социального неравенства, войн и эпидемий. Была ли это ошибка? Вопрос некорректен. Неолитическая революция не была сознательным выбором одного поколения.

Это был процесс, растянувшийся на тысячи лет. Каждое поколение делало маленький шаг, который казался разумным – собирать больше зерна, сажать его поближе к дому, оставаться на одном месте еще на сезон. И только через сотни поколений люди осознали, что они земледельцы, и пути назад нет.

Мы до сих пор живем в неолитической парадигме. Наша экономика, наша политика, наша идентичность привязаны к земле, территории, производству пищи. Но сейчас мы стоим на пороге новой революции, технологической.

Искусственный интеллект, генная инженерия, автоматизация – все это может изменить жизнь человечества так же радикально, как когда-то изменило ее первое посаженное зерно. Возможно, через десять тысяч лет люди будут смотреть на нас так же, как мы сегодня смотрим на первых земледельцев. С пониманием того, что мы не выбирали этот путь осознанно, что мы просто делали то, что казалось правильным, и что каждый наш маленький шаг запускал процесс, последствия которого мы не могли предвидеть.

Вопрос только один – что мы делаем сегодня, чтобы через десять тысяч лет о нас вспоминали не только с сочувствием.