[23 марта 2012] Вровень с классиком
 

Вровень с классиком

Сорок дней назад ушёл из жизни выдающийся кинорежиссёр Евгений Ташков, чьи фильмы «Адъютант его превосходительства», «Майор Вихрь», «Подросток» вошли в золотой фонд нашего кинематографа.

В последние годы режиссёр тяжело болел и редко встречался с прессой, но для «Гудка» сделал исключение. Публикуемое сегодня интервью режиссёра оказалось последним в его жизни.

- Евгений Иванович, ваши фильмы вот уже много лет заставляют зрителей сопереживать судьбам героев. Раскройте секрет: в чём причина их долголетия?

- Есть такое понятие, как художественная достоверность. Приступая к съёмкам «Адъютанта», мы знали, что будем снимать не какие-то стрелялки-догонялки, а историю о трагедии русского народа. Поэтому все там -и белые, и красные - в общем-то нормальные люди. Если бы красноармейцы были хорошие, а белогвардейцы -негодяи, то это было бы неполноценное решение. То же самое в фильме «Майор Вихрь»: если бы немцы были глупые, то возникает вопрос: а мы-то кто, что допустили их до Сталинграда?

- В «Адъютанте» белогвардейцы тоже показаны не дураками, мы увидели нормальных людей, умных, с разными характерами. Нелегко было отстаивать человеческую точку зрения на классового врага?

- Три или четыре месяца картина пролежала на полке с таким клеймом: «Белогвардейское отребье за границей вызовет восторг от фальсификации истории». Я ходил к министру, замминистра - безрезультатно. Ну, думаю, тогда обращусь прямо в КГБ. Пришли генералы и стали смотреть. Посмотрели все пять серий и молча разошлись. А потом пришёл ответ: по идеологическим вопросам претензий к фильму нет. А раз нет таких претензий, значит, можно выпускать.

- В главной роли вы собирались снимать другого актёра?

- Поначалу я предложил играть эту роль Мише Ножкину. А Юра Соломин пробовался на роль Осипова - это тот, которого убивают в поезде. И вдруг Миша пришёл и говорит: я не смогу играть у тебя, потому что Сергей Герасимов пригласил меня в свою картину. Я разложил на столе фотографии действующих лиц, а их в фильме около девяноста, и начал искать замену. Смотрю на фотографию Соломина и думаю: вот он сможет сыграть. Я его вызываю: Юра, у меня вот такое предложение. Он говорит: ладно, хорошо. Первая реакция начальства была резко отрицательной. А мне уже надо начинать съёмки. Ну ладно, говорят, снимай под свою ответственность. Не утверждали, кстати, не только Соломина, но и Таню Ива-ницкую, и Владислава Стржельчика, и Павлова Витю.

- Сегодня возрождается мода на экранизацию классических произведений русской литературы, но режиссёрская интерпретация зачастую существенно расходится с оригиналом. Как вы к этому относитесь?

- Есть три точки зрения: сверху, вровень и снизу.

Допустим, я экранизирую Пушкина и смотрю на произведение сверху. Я думаю: Пушкин жил тогда-то, он многого не знал из того, что я сейчас знаю, и у меня есть возможность интерпретировать его. Но тогда от Пушкина останется очень мало. Один студент мне сказал: я хочу снимать «Моцарта и Сальери», но в моём варианте не будет Моцарта. Я говорю: скажите, а у Пушкина Моцарт есть? Он говорит: есть. Значит, вы хотите улучшить Пушкина? Он говорит: нет, просто у меня такое решение. А надо знать, что классическое произведение - это гора, и если я смотрю на гору сверху, то тогда гора уже не гора, а холмик какой-то. Если я буду смотреть снизу, то увижу подножие горы - валуны, траву, какие-то детали, но не разгляжу саму вершину. Значит, мы должны найти такую точку, чтобы увидеть гору целиком. То есть стать с ней вровень, кто бы это ни был - Шекспир, Иванов, - не важно. Лишь тогда гора будет действительно горой. Отношения героев должны соответствовать тому, что написано у автора. Я не могу привнести что-то такое, что входит в дисгармонию с автором.

- Насколько был важен для вас литературный первоисточник при работе над повестью Достоевского «Подросток»?

- В «Подростке» в одной сцене были дописаны какие-то вещи, которых не было у Достоевского. И один исследователь творчества Достоевского, посмотрев фильм, сказал: эта сцена просто замечательная - так это вписалось. Была ещё такая история - мне предложили снимать «Уроки французского» и попросили Валентина Распутина написать сценарий. Он отказался. Тогда предложили ему написать сценарий вместе со мной, он тоже отказался. И я был вынужден писать сценарий сам. Когда он был написан, его показали Валентину Григорьевичу, и он сказал, что ему всё нравится, что это его. А я сижу и думаю: раз он похвалил, значит, я вписался в его видение. Это был тот самый случай, когда мы, глядя на гору, выбираем правильную точку зрения.

- Евгений Иванович, вы много лет преподавали во ВГИКе, какие базовые понятия включает в себя профессия кинорежиссёра?

- Ответить на этот вопрос, в принципе, можно тремя фразами Пушкина. Первая: «И чувства добрые я лирой пробуждал», вторая: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман» и третья: «Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви». То есть, если я берусь за какое-то произведение или роль, я, как режиссёр и актёр, должен полюбить своего героя. Иначе это будет карикатура на человека. Это как раз то, о чём сказал Пушкин: нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви.

- Всё громче раздаются голоса о введении морально-нравственной цензуры на телевидении. Как вы относитесь к тому, что показывают сегодня по «ящику»?

- По-моему, у Толстого написано: искусство теряет ощущение стыда. Это сто лет назад сказано. А в наше время в ходу появилась фраза: можно всё, что не запрещено. Значит, если идёт мат, то это нормально, он же, в общем, не запрещён. Сейчас пришли такие художники, которые раньше писали на заборах и в туалетах. Но должна быть, вообще-то говоря, совесть у людей? Почему бы им не задаться вопросом: а что, если мои дети будут это смотреть, как они будут меня оценивать?

Между прочим, существует и такое понятие, как религия, есть десять заповедей. А если нам всё можно, тогда мы погружаемся в помойку и живём в помойке. Господь дал нам свободу. Но, если ты хочешь, чтобы Бог тебя принял, ты должен обязательно прийти к Богу. А если ты не идёшь к Богу, значит, ты идёшь в другую сторону, ты начинаешь разрушать себя и всё вокруг себя, всё общество начинает разрушаться.

- Евгений Иванович, а каково назначение классической литературы, которая раскрывает бездны человеческих страстей, пороков и хищнических инстинктов?

- Это промежуточный этап, для того чтобы человек начинал думать о Боге, чтобы его душа утеплилась, умягчилась, научилась бы сострадать. Я часто задаю себе вопрос: для чего я делаю картину? Допустим, для того, чтобы было интересно. Но, вообще-то говоря, можно снять раздетую девушку - тоже интересно посмотреть. Но если это для меня под запретом, то, значит, моя задача - говорить о сострадании, о соучастии, о сопереживании. Если я сострадаю другому человеку, сопереживаю, тогда душа начинает теплеть - ради этого, я думаю, и существует такое понятие, как классика.

Беседовал Игорь Логвинов